Один из самых распространенных советов, касающихся того, как начать вести дневник: «Пишите быстро, пишите честно, пишите все, что приходит в голову». Однако здесь может быть определенный риск: люди, склонные писать много, будучи оставлены один на один с неструктурированным дневником, поправляя себя, бесконечно уточняя формулировки, начинают ходить по кругу и в итоге протаптывают глубокую колею, из которой трудно выбраться.

Инструкция «писать все, что приходит в голову» знакома тем, кто пробовал вести «утренние страницы» в рамках «Пути художника» Джулии Кэмерон. Для многих они срабатывают именно так, как описывает Кэмерон: помогают, с одной стороны, слить на бумагу то, что болтается на поверхности сознания и тем самым освободить пространство сознания для новых содержаний, в итоге становящихся материалом для творчества.

Кэтлин (Кэй) Адамс, директор Института терапии письменным словом (Writing Therapy Institute), неоднократно слышала как от клиентов, так и от коллег-психотерапевтов, что написание «утренних страниц» по инструкции Кэмерон (три страницы всего, что приходит в голову, желательно – от руки и сразу после пробуждения) приводило к усугублению симптомов у людей, страдающих от депрессии, а также у тех, кто пытался ограничить влияние на свою жизнь посттравматического стрессового расстройства. От «утренних страниц» этим людям становилось хуже. Адамс решила исследовать распространенность использования дневников в терапии в качестве сопровождающих очную работу «домашних заданий», и уже в пилотном исследовании выяснила, что 88% респондентов (из 50) вели дневники, 64% начали вести дневник по предложению терапевта, 56% делились написанным с терапевтом. При этом оказалось, что 96% опрошенных испытывали в процессе работы с дневником страх, досаду, ощущение, что они не справляются, неуверенность, боль, стыд или скуку – и все это усугубляло их ощущение, что с ними что-то не так. Только 4% сообщили, что у них не было никаких проблем или неприятных ощущений в связи с дневником (Adams, 1993).

Подобные результаты заставили Адамс задуматься, какого рода дневниковые упражнения были предложены этим людям, и чего именно в них не хватало, чтобы работа с дневником была достаточно безопасной. Проанализировав ответы респондентов, она выяснила, что практически всем им было предложено «свободное», неструктурированное письмо, при этом не обсуждалась техника безопасности, процессы настройки на работу с дневником и завершения этой работы, оптимальный объем времени, вкладываемый в выполнение дневниковых упражнений (в зависимости от состояния пишущего и привходящих внешних обстоятельств).

Адамс предложила классифицировать упражнения по уровню структурированности (как по содержанию, так и во времени), и при освоении «дневниковой терапии» двигаться, как по ступенькам лестницы, от более структурированных техник к менее структурированным (это аналогично простраиванию системы опор в зоне ближайшего развития по Выготскому).

Максимально структурированные, конкретные, практические упражнения дают непосредственный ощутимый полезный результат. Структурированность достигается за счет ограничения пространства письма (взять маленький листочек), времени письма (поставить таймер на 5-10 минут), а также за счет наводящих вопросов, иногда – выстроенных в четкую последовательность.

По мере того, как человек поднимается по «ступенькам», упражнения становятся все более абстрактными, задействующими интуицию. Упражнения, относящиеся к нижним «ступенькам», хороши тогда, когда у человека много чувств и/или мало времени. Средние «ступеньки» хороши, чтобы получить возможность увидеть связи между отдельными мыслями, переживаниями и пр., паттерны, в которые складывается опыт. Верхние «ступеньки» помогают раскрыть творческие способности и получить совет и направление от «внутренней мудрости».

Соответственно, получается, что обычно люди начинают вести дневник с тех практик, которые Адамс считает наиболее сложными и небезопасными. Неудивительно, что при этом возникает столько негативных побочных эффектов или разочарований.

Важно отметить, что эта лестница – не описание «правильного пути развития». Каждый из нас в разные моменты времени нуждается в разных уровнях структурированности. Если вы устали, взволнованы, у вас случилось что-то ужасное – выберите наиболее структурированные упражнения. Чем более надежно и комфортно ваше состояние – тем больше исследовательского риска вы можете себе позволить.

В целом, в применении письменных упражнений в работе с другими людьми правило одно: если сомневаетесь, какое упражнение давать в настоящий момент, дайте упражнение на исследование позитивного опыта.

Чем более уязвимым чувствует себя человек, тем больше структуры в упражнениях ему нужно. Письменные практики помогают создавать порядок из хаоса, но к областям максимального хаоса нужно приближаться осторожно. Лучше дать более «щадящее» и менее «конфронтационное» задание, продвигаться небыстро, но избегать ретравматизации.

Сами по себе письменные практики – это не «психотерапия». Можно сравнить письменные практики со здоровым образом жизни: если вы тяжело больны, одни только полезные привычки (правильное питание, гигиена, физическая активность и пр.) не помогут вам вылечиться. Однако эти полезные привычки очень помогают лучше переносить лечебные процедуры. А если вы более-менее в порядке, тогда здоровый образ жизни помогает не заболеть. А если вы все вроде делаете правильно в плане заботы о своем здоровье, а оно все равно куда-то девается – это повод обратиться к специалисту. Так же и с письменными практиками: они помогают справиться со стрессом, улучшают настроение, помогают расставить приоритеты и сфокусироваться. Но если от них становится хуже – это знак, что пора с кем-то поговорить о том, что происходит (или когда-то произошло) в вашей жизни.

«Убиться о» письменные практики можно двумя способами.

Первый – ретравматизация. Она возникает, когда человек без необходимой подготовки берется за письменное выражение травмирующих переживаний. Бытует мнение, что страдание очищает, и чтобы избавиться от негативных последствий тяжелой ситуации, необходимо возвращаться к своим болезненным воспоминаниям и переживать их снова и снова – до тех пор, пока не перестанешь чувствовать боль. Однако в большинстве случаев повторное проживание боли не ослабляет, а усиливает ее, и человек, стремясь защититься от этого (порой – невыносимого) страдания, может закрыться и перестать чувствовать не только боль, но и радость; это очень обедняет и обессмысливает жизнь.

Помимо непосредственного переживания боли, травмирующие жизненные эпизоды, неудачи и провалы создают у человека впечатление, что он – некомпетентный, слабый, больной, сумасшедший, незрелый, ни на что не годный и т.п. Подобные представления о себе в нарративной терапии и работе с сообществами называются «негативными заключениями об идентичности». Когда человек все больше убеждается в том, что он – никчемное создание («все нормальные люди на моем месте уже давно бы справились, а я…»), ему становится все труднее замечать то, что у него получается, он реже пробует что-то делать, и ощущение никчемности от этого только усиливается.

Что можно сделать, чтобы избежать ретравматизации и укрепления негативных заключений об идентичности?

1. НЕ БЕРИТЕСЬ за письменные практики самостоятельно, если:
- у вас скачут мысли, вы слышите голоса, которые серьезно мешают вам думать и вообще жить;
- у вас тяжелое депрессивное состояние – такое, что, что ни начинай делать, все валится из рук и создается ощущение, что вы ни на что не годитесь и жить не стоит;
- у вас посттравматическое расстройство – флэшбэки (врывающиеся воспоминания о пережитой травме, не менее интенсивные, чем восприятие окружающего мира), гипербдительность и пр.;
- если вы знаете за собой трудности переключения: вы не можете остановиться, когда начинаете делать что-то, вас «засасывает», вы не слышите звонка таймера или не можете оторваться от процесса, даже когда слышите таймер.
В подобных случаях, если вы все-таки заинтересованы в письменном самоисследовании, обсудите это со специалистом, который оказывает вам помощь, и заручитесь его поддержкой.

2. Прежде чем начинать писать: организуйте время и пространство для этой работы. Вам понадобится 15-20 минут, когда вы сможете побыть в уединении, чтобы вас не беспокоили. Отключите звонок в сотовом телефоне, поставьте домашний телефон на автоответчик, предупредите родственников, что вам нужно немного времени для себя, закройте браузер и почтовую программу. Если необходимо, проверьте, выключен ли утюг, вода в ванной, что происходит с едой на плите – чтобы эти мысли вас не отвлекали. Если у вас в голове прыгает масса тревог и дел, которые необходимо сделать – возьмите лист бумаги или откройте файл и вывалите их туда, чтобы они вас не дергали. По окончании работы вы сможете, если захотите, снова поместить все эти дела и тревоги себе в голову. Сделайте обстановку, в которой будете писать, по возможности комфортной для себя – может быть, вы захотите надеть любимый свитер, или налить себе чаю, или включить ненавязчивую инструментальную музыку.

3. Подумайте также о том, кто сможет оказать вам поддержку, если будет необходимо. Если вы расстроитесь, как вам будет лучше – побыть в одиночестве или позвонить (или написать в чат) доверенному человеку, другу, который понимает, чем и зачем вы занялись? Если вдруг вы разволнуетесь так, что у вас обострятся какие-то хронические заболевания, как вы позаботитесь о себе? Подумайте об этом заранее. Это происходит достаточно редко, но лучше перестраховаться с техникой безопасности, чем потом жалеть.

4. Ориентируйтесь на то, что текст, который вы пишете – только ваш. Вы не будете его никому показывать, – сразу рассчитывайте на это. Если вы не отделите ваш приватный, только для личного пользования, текст от публичного – вы будете, более или менее осознанно, подвергать цензуре то, что пишете, а от этого процесс письма становится менее полезным. Если в процессе письма сформулируется нечто важное, чем вам хотелось бы с кем-то поделиться – напишите отдельный текст, адресованный читателям. Текст, который вы пишете для себя, вы можете потом уничтожить, а можете хранить там, где сочтете достаточно безопасным.

5. Главное правило, если вы решили взяться за письменное выражение и осмысление своих переживаний: НЕ НАСИЛУЙТЕ СЕБЯ. Если вы в какой-то момент почувствуете, что хватит, достаточно – например, вы испытываете слишком сильные чувства и хотели бы успокоиться, или чувствуете себя выжатым, как лимон, – не заставляйте себя писать дальше, потому что вы это кому-то якобы «должны», чтобы получилось «правильно». Доверяйте себе; ваше тело и разум знают, сколько вы можете выдержать в данный конкретный момент. Нет никакого «стандарта», которому нужно «соответствовать». Если вы чувствуете, что та или иная письменная практика вам не помогает, это «не ваше» – в данный момент времени или вообще, – смело прекращайте, не ругайте себя за то, что «не довели дело до конца» и «сошли с дистанции». Вы сами лучше знаете, что вам сейчас навредит, а что – не навредит.

Чаще всего работа с травмирующими воспоминаниями сопряжена с временным ухудшением настроения – вы можете испытывать печаль, гнев, жалость и пр. Если через несколько часов это состояние «рассасывается» само, как после просмотра грустного или тяжелого фильма, то все в порядке. Если вы чувствуете, что вас затянуло в какое-то болото негатива, – обратитесь за помощью к друзьям или к психологу.

Ниже – несколько приемов, помогающих «удержаться на надежном берегу»:

а) напишите список того, что вас в настоящем времени утешает, от чего становится легче и теплее на душе.

б) напишите список теплых и радостных воспоминаний, не имеющих отношения к травме. Это могут быть воспоминания из самых радостных этапов вашей жизни, сколь угодно малые. Это так называемые «светлые истории», которыми обязательно надо перемежать «темные». Вообще, очень полезно бывает, прежде чем начинать писать о травмирующем эпизоде, написать кусочек о той или иной светлой истории, максимально погрузившись в ее вспоминание. Пусть в вашем тексте светлой истории будет как можно больше разной «чувственной ткани переживания»: что вас окружало в той ситуации, какие были звуки, запахи, текстуры, как падал свет, как дул ветер, какие у вас были ощущения в теле, на что все это было похоже, и т.п. и т.д.

в) обозначьте разные этапы травмирующего эпизода/периода в вашей жизни какими-нибудь значками или словами. Напротив каждого из значков напишите как можно больше вариантов действий, которые вы тогда предпринимали, чтобы ослабить воздействие травмирующих факторов на вашу жизнь. Держите этот список перед глазами.

г) напишите как минимум 5 причин, почему вам важно написать этот текст о пережитом.

д) напишите не о травматическом эпизоде как таковом, а о том, что происходило непосредственно до и непосредственно после этого.

Кутузова Д.А. Психологическая помощь: на стороне социальных реформ или социального контроля? Современная критическая социальная работа за рубежом // Консультативная психология и психотерапия. 2009. №4. – C. 166-187

В статье дается краткий обзор специфики такого направления в социальной работе, как критическая социальная работа, ставящего акцент на взаимодействие субъектности человека (и ее становления) с различными социальными, экономическими и политическими факторами. Обозначается «критическая психология», придающая облик индивидуальному и семейному консультированию, а также групповым практикам в рамках критической социальной работы; выделяются профессионально важные умения человека, решившего избрать такое направление деятельности, в том числе акцент ставится на рефлексивную практику, необходимую для преодоления «интериоризованного доминирования». Уделяется внимание критической социальной работе в ситуациях горя и утраты.

Многое из того, что будет в этой статье сказано о позиции социального работника, применимо и к позиции практического психолога и/или (психо)терапевта. Автор статьи хотел бы предложить информацию о критической социальной работе в качестве своего рода «реперной точки» для самоопределения. Признавая, что не существует единственно правильного для всех варианта самоопределения, автор надеется, что материал статьи поможет читателю лучше осознать ту позицию, которую тот выбирает для себя, как и те позиции, которые он не выбирает и не разделяет.

Специфика критической социальной работы

Можно сказать, что ключевой вопрос критической социальной работы (далее – КСР) – «Какие условия необходимо создать, чтобы «бытие» перестало определять «сознание», и процесс развернулся бы в противоположную сторону: «сознание» трансформировалось бы и стало определять «бытие»»? Что нужно сделать, чтобы люди, воспринимающие себя жертвами неблагоприятных обстоятельств, поверили в свою способность определять ход и направление своей жизни, объединились друг с другом (и, возможно) с профессионалами, и стали бы предпринимать те или иные шаги для изменения социальных, экономических и политических условий своей жизни?

Критическая социальная работа выстраивается на основе критической теории. В узком смысле под критической теорией понимается Франкфуртская школа марксизма (Г.Маркузе, Ю.Хабермас, Т.Адорно, Э.Фромм, М.Хоркхаймер), в широком смысле под термином «критические теории» объединяются все направления, рассматривающие связь субъектности человека и ее становления с социальным и политическим контекстом жизни людей, способность людей влиять на ход и направление своей жизни, в том числе посредством участия в социальных акциях, ведущих к изменению социальных и политических условий их жизни.

Более тридцати лет существования КСР показали, что она представляет собой такие модели связи теории и практики, которые наилучшим образом подходят для работы с отдельными людьми, семьями, группами и сообществами в ситуациях расового, этнического и культурного многообразия.

КСР связана с педагогикой освобождения [Freire, 1972, 2004, Horton & Freire, 1990]: такой работой с людьми, которая помогает им осознать источники притеснения в их жизни и имеющиеся у них знания, умения и ресурсы, позволяющие избежать притеснения, видоизменить/модулировать последствия его воздействия или выступить против него. Много внимания уделяется рефлексии, критическому разбору того, как доминирующие идеологии, дискурсы и социальные практики (в т.ч. институционализированные) влияют на жизнь людей.

КСР активней всего развивается и оказывается наиболее востребованной в периоды экономических кризисов и социальных волнений. В истории развития КСР существует тенденция, согласно которой по окончании кризисных периодов в обществе социальные работники возвращаются к менее «социально-активистским» и более «психотерапевтическим индивидуальным» моделям работы.

КСР высвечивает связь личного и политического; она обращает внимание на воспроизводство социальной несправедливости, в особенности того, как сами социальные работники способствуют подобному воспроизводству. Она бросает вызов представлениям о «превосходстве знания профессионалов» и ориентируется на создание партнерских взаимоотношений между специалистами и сообществами.

Кризис социальной работы в 1970-е

Хотя традиционно возникновение КСР относят к концу 19 века (в Великобритании и США), важно отметить, что в 1970-е годы социальная работа в целом как минимум в англоязычных странах оказалась в ситуации кризиса, связанного с марксистской критикой системы социального обеспечения, рассматривавшей социальную работу как механизм социального контроля со стороны государства. Работа социальных работников в государственных бюджетных учреждениях (в отличие от независимых агентств и НКО) оказывается практически полностью регламентирована бюрократическими требованиями; она направлена на поддержание status quo, стабильности, а не на социальные изменения.

Сфера социального обеспечения, рассмотренная с марксистской точки зрения, может быть понята как орудие капитализма (или тоталитаризма), направленное на то, чтобы ослабить ярость и возмущение бедных, успокоить совесть богатых и снизить вероятность революции, бунта, восстания. Пособия и услуги распределяются между теми, кого люди, находящиеся в привилегированном положении, сочли достойными, – чтобы те не выступали против существующего строя. Подробнее о «помогающих профессиях» как форме социального контроля можно прочитать в работах Гоффмана [Goffman, 1961], Фуко [Foucault, 1967, 1977, 1980], Шаша [Szasz, 1961, 1963], описывающих разные формы существования эксплуатации и притеснения, прикрывающихся риторикой «лечения», «исправления», «блага человека и общества». Социальные работники с этой точки зрения воспринимались как «двойные агенты», а «получатели помощи» ставились в зависимую, пассивную позицию.

Существовавшие в то время техники и приемы социальной работы вызывали нарекания не только со стороны тех людей, с кем велась работа, но и со стороны самих применявших эти приемы социальных работников. До 1970-х годов в социальной работе доминировала терапевтическая модель интервенций, основывавшаяся на психодинамической теории (подчеркивавшей значимость чувств и бессознательных процессов) и на теории систем (помогавшей выделять в рамках семьи различные подсистемы, границы и паттерны взаимодействия). Системный подход подразумевает, что покой и равновесие – это оптимальное состояние человека и человеческих общностей.

В этих подходах отсутствовало внимание к более широким социальным, политическим и экономическим контекстам, а также к связанным ними вопросам власти, доминирования и маргинализации. Существовавшие подходы транслировали точку зрения и нормы поведения, принятые среди образованных людей среднего экономического класса, принадлежащих к западно-европейской или американской культуре.

Индивидуальная и семейная долгосрочная терапия оказывается неэффективной в условиях государственных социальных центров, в том числе потому, что на ее проведение не выделяется достаточное количество времени и ресурсов.

Размещение проблемы исключительно внутри человека, патологизация личности, отказ учитывать влияние более широкого социального и политического контекста возникновения и поддержания проблем – это действия, защищающие интересы тех, кому выгодно сохранение status quo, актуального социального устройства, и невыгодна социальная трансформация. Эту группу образуют те, кто при нынешнем социальном устройстве занимает привилегированное положение – в силу возраста, пола, социально-экономического статуса, сексуальной ориентации, принадлежности к доминирующему этническому большинству и пр. Но иногда важнее помогать людям научиться менять ситуацию, а не лучше приспосабливаться к существующей.

Кризис социальной работы привел также к формулированию критики позиции социального работника как «эксперта», обладающего «более правильным» знанием о жизни человека, обратившегося за помощью. «Нейтральность» специалиста невозможна, работа с людьми – это всегда политический акт с маленькой буквы «п»; специалист либо принимает сторону притеснителей (осознанно или неосознанно), либо как-то противостоит этому. В контексте критики заявлялось также, что специалист-социальный работник «наживается на чужом горе» – его работа с теми, кто «на дне», его самого поднимает выше по «социальной лестнице» за счет публикаций, повышения статуса в профессиональном сообществе, получения ученой степени и причитающегося при этом повышения оклада. Некоторые авторы этого направления задаются вопросом: чьим интересам служит социальный работник – интересам людей, которые обратились за помощью, или интересам той социальной группы, к которой принадлежит он сам?..

Была переформулирована сама концепция социальной работы: в центр, вместо «отдельного индивида» или «семьи» было помещено «сообщество», и стали развиваться партнерские формы практики, возвращающие членам сообществ те права и способности, которых они были в существенной степени лишены в процессе «профессионализации помощи». От работы «для клиента» перешли к работе «вместе с клиентом». Власть и привилегированное положение профессионала – не всегда угроза, их можно использовать как ресурс для организации обеспечения помощи.

Подходы к критической социальной работе

В рамках КСР можно выделить две группы подходов: структурные и постмодернистские. Социальный работник выбирает тот или иной подход, ориентируясь на культурный контекст, место настоящего момента в историческом процессе, а также требования конкретной ситуации.

Структурные подходы [Moreau, 1979; Mullaly 1997] сосредотачиваются, в основном, на материальных аспектах равенства и справедливости. В первую очередь это достигается за счет выявления и разворачивания общих (надиндивидуальных) и политических измерений переживаемых людьми проблем и сложных жизненных ситуаций. Термин «структурный» подчеркивает, что в фокусе внимания находится не только человек, но и общественные структуры.

Структурный подход к социальной работе был разработан в конце 1970-х – начале 1980-х канадцем М.Моро [Moreau, 1979]. В фокусе его подхода – взаимодействие между людьми и конкретными социальными, экономическими и политическими обстоятельствами их жизни. Особое внимание он уделял вопросам власти – личной и политической: каким образом более могущественные члены общества определяют и ограничивают менее могущественных (белые определяют цветных, мужчины – женщин, богатые – бедных, гетеросексуалы – гомосексуалов, взрослые – детей, а молодые – стариков). Основной целью структурной социальной работы является помощь людям в том, чтобы критически осмыслить личную, социальную, экономическую и политическую ситуацию, в которой они находятся. Это происходит за счет анализа того, кому выгодно обозначение тех или иных форм поведения, ценностей, убеждений или эмоций как «нежелательных», и кто от этого страдает, – то есть выявление связи личного и политического.

Основная форма вмешательства в структурной социальной работе – так называемое «непосредственное снятие напряжения» (предоставление необходимых людям материальных ресурсов + анализ отношения к этим ресурсам – как к праву, привилегии и пр.). Вторая задача структурной социальной работы – помочь людям в создании контрструктур как внутри, так и вовне существующих социальных систем – для того, чтобы могли осуществиться социальные изменения. Для этого организуется работа групп: люди со сходным опытом переживания тяжелых жизненных ситуаций, собравшись вместе, с большей вероятностью могут осознать, что есть общего (надиндивидуального) в их переживаниях, и какими факторами обусловливается возникновение этих переживаний. Проблемы перестают восприниматься как следствие индивидуальной патологии, формируется солидарность среди притесняемых, и становится возможен коллективный отклик на проблемы, создаваемые и поддерживаемые институционально.

Моро, однако, предупреждал об опасности приписывания ответственности за проблемы только социальным структурам и о том, что необходимо работать не только со «средой». Нужно сосредотачиваться не только на социальных институтах, но уметь работать с отдельными людьми, семьями, группами и сообществами.

Было обнаружено, что в работе с некоторыми семьями предоставление материальных ресурсов оказывается достаточным для того, чтобы ситуация семьи в целом значительно улучшилась, однако в работе с другими семьями это оказывается недостаточным. Более значимыми оказались процессы, связанные с развитием уверенности в себе, социальных и практических навыков, правосознания и чувства осмысленности собственной жизни – параллельно с работой в более широком социальном контексте.

Постмодернистские подходы утверждают различия между людьми, размещая их в культурно-историческом контексте, и стремятся способствовать изменениям за счет «распаковки», исследования и опротестовывания доминирующих дискурсов в конкретных жизненных условиях. Критики постмодернизма, как правило, описывают его как нечто разрушительное, игнорируя описанное, в частности, Розенау [Rosenau, 1992] различение «скептического» постмодернизма – и постмодернизма «аффирмативного», открывающего пространство для созидания. Аффирмативные постмодернистские подходы придают людям надежды и оптимизма.

В 1990-х годах произошел «постмодернистский поворот» – все больше внимания уделялось социальной фрагментированности, неопределенности, локальности и различиям. В результате этих изменений структурные подходы к социальной работе стали менее применимы – они в недостаточной мере учитывают различия, в том числе – различия между культурами, становящиеся все более актуальными в ситуации глобализации и мультикультурализма. Некоторые профессионалы скептически относятся к постмодернистским теориям и подходам, т.к. считают, они отступают от универсальных представлений о социальной справедливости и равенстве, выводя на первый план «локальное знание» и различия.

В центре внимания постмодернистских подходов – социальная трансформация; множество различных социально конструируемых реальностей; важность локального контекста практики; роль дискурсов в поддержании дисбалансов власти. Эти подходы подчеркивают, что в привилегированном положении находятся не только те, в чьем распоряжении материальные ресурсы, но и те, кто продуцирует знание – дает описания другим, получающие статус истинности. Задача работы с маргинализованными группами населения состоит, в существенной степени, в том, чтобы у них появилась возможность и развивались умения давать описания самим себе и своему опыту, «говорить от первого лица».

Вместо того, чтобы следовать грандиозной идее «мировой революции» и масштабных социальных преобразований, постмодернистские подходы стремятся создать условия для продолжающегося опротестовывания того, что принимается «как данность» и считается «само собой разумеющимся». Они опираются на анализ власти, предложенный Фуко [Foucault, 1977, 1980], и уделяют внимание не только традиционной власти, но и так называемой «современной власти». Последняя не сконцентрирована в каком-то одном источнике, но вездесуща. Для своей реализации она нуждается в том, чтобы люди сами надзирали за собой и другими; «Современная власть» не столько ограничивает и запрещает, сколько формирует; не столько выносит моральное суждение, сколько – нормативное, соотносящее поведение человека с определенными социальными нормами. Власть, с этой точки зрения, присутствует во всех отношениях, и задача социального работника – делать функционирование власти видимым для тех, с кем ведется работа, включая отношения между этими людьми и самим социальным работником. Социальный работник позиционируется в качестве ресурса для тех, кто обращается за помощью, – особенно ценится его умение воспринимать сложность контекста и расставлять приоритеты, чтобы понятное действие становилось возможным.

Также особое внимание в постмодернистских подходах уделяется понятиям идентичности и субъектности. Считается, что возможны различные формы и проявления субъектности. В постмодернистских подходах утверждается, что идентичность человека, его характеристики не являются проявлением каких-то неотъемлемо присущих ему качеств или внутренних структур (например, «человеческой природы»), а постоянно конструируется и переконструируется в процессе социального взаимодействия. Роль языка при этом оказывается ключевой: человек может выбирать «созвучные» ему сообщества и формы взаимодействия, и в них создавать свою предпочитаемую реальность. Постмодернистские подходы утверждают возможность общности, не «стирающей» различия. Подробно способы воплощения этого на практике описаны в работах Партона и О’Бирна [Parton & O’Byrne 2000a, 2000b]; они комбинируют в своей работе приемы нарративной терапии [White and Epston, 1990; White, 2007; Denborough, 2008] и терапии, ориентированной на решение [de Shazer, 1985], давая понятные инструкции и примеры того, как в социальной работе воплощается уважительное отношение, трансформативный потенциал микроконтекста коммуникации и признание различий. В их модели особое влияние уделяется деконструкции «само собой разумеющихся» убеждений и конструированию альтернативных дискурсов, а также созданию поддерживающих их сообществ.

Следует отметить, что в современном мире модернизм и постмодернизм сосуществуют, и некоторые авторы [Ife, 1997; Thompson, 1998] утверждают, что социальным работникам на практике приходится совмещать и модернистские (структурные) и постмодернистские подходы.

Практика критической социальной работы

Аллан [Allan, 2003a] выделяет четыре аспекта, значимых для практики критической социальной работы:

1) ценностные ориентации: в основе КСР лежит вера в человеческое достоинство, право каждого человека на то, чтобы к нему относились с уважением, и приверженность идеалу социальной справедливости. Социальная работа стремится к реализации в обществе идеалов справедливости, инклюзивности, разнообразия и участия (вовлеченности).

2) диалектические подходы, помогающие интегрировать личное и политическое на всех уровнях. В традиционных подходах к социальной работе в рамках «вмешательства» выделяются различные уровни: работа с индивидом или семьей; работа с группами; разработка программ; создание сообществ и работа с сообществами; работа в сфере социальной политики и проведения исследований. Практики преимущественно на каком-то одном из них, как правило – на уровне работы с индивидом или семьей. В КСР слово «вмешательство» не используется, т.к. оно позиционирует социального работника как «эксперта, осуществляющего изменения», а человека, живущего в трудной ситуации, как пассивного потребителя помощи. Вместо этого в КСР используется выражение «совместная работа».

3) анализ того, каким образом социополитические факторы и дискурсы влияют на ситуации, в которых участвует социальный работник: как материальные условия жизни способствуют порождению социальных проблем? Присоединяются ли значимые другие человека к его притеснению большинством? Насколько человеку доступна реальная возможность протестовать против притеснения? Каковы те требования, которым человек «должен» соответствовать – и не соответствует? Как он пытается приводить себя в соответствие нормам – и какие важные жизненные ценности защищает, протестуя или саботируя «необходимость» это делать?

4) понятие «эмпауэрмента», или поддержки людей в проявлении их субъектности и права на выбор: задача социального работника в данном случае – создавать условия, в которых люди могут осознать собственное право на выбор, его возможность, а также имеющиеся у них силы, ресурсы, знания и умения, помогающие решить проблему. Не любая практика социальной работы ведет к созданию подобных условий.

Виды деятельности организаций, занимающихся КСР

На примере австралийских феминистских организаций, занимающихся критической социальной работой, Уикс [Weeks, 2003] выделяет следующие виды деятельности (в порядке убывания распространенности):

1) предоставление информации, оказание моральной поддержки и направление к специалисту – по телефону;
2) предоставление информации, оказание моральной поддержки и направление к специалисту – очное ;
3) просветительская деятельность в более широком сообществе и среди профессионалов (посредством публичных выступлений, выпуска обучающих буклетов и плакатов, учебников, брошюр, сборников материалов, выступлений по радио (эпизодических и регулярных), издания вестника организации, выпуска просветительских видеозаписей);
4) очное индивидуальное и семейное консультирование;
5) адвокация – выступление в защиту интересов людей и групп, направленное на изменение социальной политики (участие в комиссиях и комитетах, проведение кампаний); чем враждебнее политический климат, тем больше места в работе организаций занимает адвокация;
6) телефонное консультирование;
7) предоставление образовательных ресурсов и программ;
групповая терапия, группы поддержки и тренинги по формированию навыков, полезных людям для изменения жизни;
9) аутрич-работа;
10) работа с представителями этнических меньшинств (не на языке большинства);
11) проведение исследований;
12) предоставление временного жилья;
13) медицинская реабилитация и профилактика;
14) юридическая помощь.

Данный перечень видов деятельности позволяет определить объем и место традиционных форм психологической и психотерапевтической помощи в контексте комплексной критической социальной работы, а также выделить сферы потенциального сотрудничества со работниками смежных специальностей. Важно отметить, что занимающая достаточно много времени рефлексивная практика, проводимая в одиночку (в письменной форме, в виде дневников личностного и профессионального роста) и в группах в формате интервизии, не включена в этот перечень и рассматривается отдельно – так же, как и виды деятельности, связанные с обеспечением отчетности специалистов перед теми, с кем ведется работа, и перед донорскими организациями – источниками средств.

Что должен уметь человек, решивший заниматься критической социальной работой?

• У него должно быть развитое социальное и политическое сознание: он (а на самом деле, чаще всего это бывает «она») должен уметь выделять источники притеснения и вовлекать людей в анализ последствий притеснения в их жизни;
• Он должен уметь воспринимать противоречия в работе нанимающей его организации, высвечивать и документировать эти противоречия, чтобы коллектив организации мог использовать эту информацию для продвижения изменений;
• Он должен знать, какие негосударственные некоммерческие организации занимаются подобной проблематикой, и налаживать отношения с ними;
• Он должен уметь занимать позицию «незнания», не навязывать свое мнение и видение ситуации человеку, с которым ведется работа;
• Он должен обладать знаниями и умениями для работы с отдельными людьми, семьями, группами и сообществами;
• Он должен уметь создавать условия для того, чтобы люди, с которыми ведется работа, получали необходимые знания и умения для решения своих проблем и изменения неблагоприятных жизненных ситуаций;
• Он должен уметь выступать в защиту интересов отдельных людей, семей или групп;
• Он должен иметь достаточно знаний о культурах, в том числе и о своей собственной, и о культурных основах теорий и практик;
• Он должен относиться к чужой культуре бережно, как ученик-подмастерье, а не поверхностно, как турист;
• Он должен уметь вовлекать и способствовать участию в разработке социальной политики людей, обладающих непосредственным «инсайдерским» опытом в сфере тех проблем, которые государство стремится решить (т.наз. «experience consultants»).

Критическая социальная работа и критическая психология

Для успеха критической социальной работы в основе ее компонента, имеющего отношение к индивидуальному консультированию/терапии, должна лежать «критическая психология». Пока нет единства мнений о том, что же должна представлять собой эта критическая психология (такое единство, впрочем, не обязательно). Очевидно, в ней должна разрабатываться тема субъектности и взаимодействия/переплетения личного и социального. По мнению Фокса и Приллельтенского [Fox & Prilleltensky, 1997], ключевым понятием критической психологии является понятие притеснения. Слоан [Sloan, 1997] утверждает, что критическую психологию интересуют те аспекты человеческой личности, которые формируются в результате интериоризации отношений доминирования и притеснения. Притеснение может быть не только экономическим или политическим, оно может выражаться и в виде «психического отчуждения» [Meares, 2002] – «оторванности человека от источника переживания собственного бытия как личности» [Bartky, 1975]; в результате которого дух человека оказывается сломлен, даже когда сам он не может осознать структурные факторы притеснения.

Фрейре [Freire, 1972] утверждает, что, пока люди не осознали притеснение, которому они подвергаются, они практически всегда относятся к своей жизненной ситуации фаталистически. Они не верят в себя и убеждены в том, что притесняющие их силы неуязвимы и крайне могущественны. Люди испытывают отчаяние и апатию, и это мешает им организовывать и предпринимать какие-либо коллективные действия. Как в тоталитарно-коллективистских, так и в рыночно-индивидуалистических обществах людям бывает непросто создавать сообщества поддержки и действовать совместно. Они чаще вкладывают энергию в то, чтобы устроиться максимально успешно в существующем режиме, а не менять его.

Пиз [Pease, 2003] выделяет четыре аспекта, которые, по его мнению, должны присутствовать в критической психологии: гуманизм, марксизм (как осознание «отчуждения»: того, как капиталистическое общество оформляет опыту людей, довлеет над ним и ограничивает его, отчуждая людей от общества, от близких и от самих себя), внимание к неосознаваемым процессам в становлении личности, а также постмодернистские представления о дискурсе (в понимании Фуко [Foucault, 1967]) и позиционировании [Harre & Davies, 1990]. При такой постановке вопроса критическая психология должна преодолеть «водораздел» между модернизмом и постмодернизмом, – что, с точки зрения Пиза, не представляет проблемы, т.к. постмодернизм «снимает» модернизм, включая его в себя как «одно из возможных описаний, весьма полезных и красивых в определенных контекстах» [Pease, 2003].

Интериоризованное притеснение и интериоризованное доминирование

Социальные отношения притеснения и маргинализации интериоризуются, и человек, занимающий менее привилегированное, маргинализованное положение, начинает относиться к себе так же, как к нему относится притесняющий – считать себя «человеком второго сорта», разделять предрассудки и стереотипы, задающие направление притеснения, и тем самым считать притеснение оправданным. Интериоризованное притеснение ведет к потере самоуважения, подавленности, апатии, к эрозии способности влиять на ход и направление собственной жизни (субъектности).

Другой стороной в этих отношениях доминирования-притеснения являются те, кто занимает более привилегированное положение. То, что возникает у этих людей в результате интериоризации этой формы взаимоотношений, называется «интериоризованным доминированием». Последствия этого – «слепота» по отношению к собственному привилегированному положению, восприятие собственной позиции и условий собственной жизни как чего-то «само собой разумеющегося», как «естественного права».

Противостоять интериоризованному доминированию можно посредством признания и празднования различий, посредством рефлексивной практики [Etherington, 2004], а также создания партнерских альянсов с представителями иных социальных групп. Рефлексивная практика подразумевает, что работники постоянно исследуют свои представления и заявления, относятся к ним критично и не принимают их за универсальную истину. Рефлексивная практика подразумевает «способность определить свое место в ситуации за счет признания того, как действия и интерпретации, социальный и культурный контекст, личная история, чувства и переживания, ценности и убеждения влияют на ситуацию» [Fook, 1999, стр.199]. Рефлексия специалиста направляет его самообразование, саморазвитие и курс действий [Healy, 2000]. Эта практика позволяет осознать и использовать прежде маргинализованные аспекты познания, такие, как необычные ощущения, личную историю и пр. Для отслеживания собственных предрассудков и их влияния на взаимодействие с людьми, обратившимися за помощью, применяется, в частности, исследование собственного профессионального пути работника и изменений в его убеждениях с течением времени.

Когда работник начинает осознавать собственные культурные, расовые, социально-экономические и иные привилегии, это часто бывает для него непросто. Приходится сместиться с привычной позиции, на которой человек чувствовал принадлежность к большему целому, признание, обладал статусом, – ради того, чтобы попытаться увидеть себя с иной точки зрения, глазами людей из другой социальной группы. В ходе этого важно занимать позицию ученика, подразумевающую смирение и глубокое уважение. Это шаг, открывающий возможность отказаться от привилегий и власти, от принятых в«своей» культуре способов осмысления явлений – для того, чтобы научиться чему-то новому [Denborough, 1996].

Работа с горем и утратой в рамках критической социальной работы

Горе и утрата – это социальные переживания; для того, чтобы действительно мочь помочь людям в горе, важно осознавать, что личное, политическое и культурное измерения в этом переживании тесно переплетены. Многие люди, с которыми доводится общаться социальному работнику, переживают очень сильные болезненные чувства. Важно узнать, как обозначает эти переживания сам человек, а не классифицировать их автоматически как горе и утрату. От того, что эти переживания представляют собой для человека, зависят последствия – и тот вариант помощи, который будет максимально адекватен. Терапия – неподходящий ответ для людей, нуждающихся в материальной помощи или в восстановлении справедливости [Pupavac, 2002; Arulampalam et.al., 2006]. Критическая практика социальной работы может помочь специалисту избежать предложения неадекватных инициатив.

Общество требует, чтобы люди сдерживали переживания, связанные с горем, особенно на публике. Иногда, будучи следствием несправедливости (в частности, массового характера) такие переживания могут вылиться в ярость, насилие и бунт. Немало мятежей и революций начинались с похорон. Одновременно культура «популярной психологии», основывающаяся на дискурсе профессионального сообщества, предписывает, что человек должен «пережить» горе, выразить его, в том числе словами, иначе весьма вероятны пагубные последствия для психического здоровья человека и его благополучия.
Психотерапевтическая колонизация привносит в культурные контексты, отличающиеся от западноевропейского и американского, свои особые представления о «правильном горевании». В частности, это представления о том, кто и по кому имеет право горевать, о стадиях горевания, о четырех «работах горя» и пр. Эти описания, несомненно, полезны для некоторых людей и способны облегчить их страдание, в частности, давая способ сориентироваться, но в рамках критической социальной работы предлагается не считать их универсальными истинами. В частности, в последние годы все более распространенной становится метафора пересмотра и восстановления отношений с ушедшим дорогим человеком («снова сказать «здравствуй»», [White, 1988]), альтернативная доминирующей в профессиональном сообществе метафоре «прощания» и «завершения дел».

Аллан [Allan, 2003b] особо подчеркивает роль социальных работников в том, чтобы создавать пространство для признания так называемого «бесправного» (disenfranchised) горя. В любой культуре имеются нормы, задающие, кто и по кому имеет право горевать. Горе оказывается «бесправным» по четырем основным причинам: 1) если отношения между умершим и тем, кто остался в живых, обществом не признаются как легитимные или не являются привилегированной формой взаимоотношений (например, если это были отношения любви вне брака, отношения любви между людьми одного пола, отношения друзей, коллег, людей, связанных духовным родством); 2) сама утрата может не считаться значимой в соответствии с культурными нормами (аборт, отказ от ребенка, лишение родительских прав, смерть домашнего животного); 3) люди, оставшиеся в живых, могут считаться неспособными переживать горе (они для этого «слишком юны» или «слишком стары», или отличаются особенностями интеллектуального и/или эмоционального развития); 4) сама смерть может быть «недостойной» или «постыдной», например, в случае самоубийства, злоупотребления алкоголем и/или психоактивными веществами, смерти от стигматизирующих заболеваний, таких как СПИД.

Так как существенным аспектом критической социальной работы является создание сообществ и социальный активизм, то в ситуации, когда человек пережил утрату (в особенности в связи с несправедливостью), задачей социального работника может стать помощь таким людям в создании общественные организации для предотвращения повторения подобной несправедливости. Подобная деятельность порой оказывается целительной для тех, кто остался в живых, позволяет им восстановить преемственность жизни и обрести новый смысл.

Заключение

Когда человек обращается за помощью к психотерапевту, достаточно вероятно, что помимо собственно психологических проблем человек переживает последствия нарушения собственных прав. В силу неразвитого правосознания, характерного для нашей культуры в целом, человек может не осознавать, что его права были нарушены, или что предмет его жалоб непосредственно связан с этим нарушением прав. Так же, как и правозащитник, выслушивая доверителя, иногда испытывает необходимость порекомендовать ему обратиться также к психологу – и психолог/(психо)терапевт, знакомясь с историей человека, обратившегося за помощью, может испытывать необходимость направить его на консультацию к юристу-правозащитнику. Налаживание такого партнерства необходимо, для того, чтобы повлиять на более широкие социальные факторы, способствующие возникновению проблем.

Психологи и (психо)терапевты, работающие в частной практике или в коммерческих центрах, оказываются в сугубо привилегированной позиции: люди, попадающие к ним в кабинет, проходят «фильтр» имущественного ценза и «мотивации участия в терапии». Соответственно, спектр проблем, с которыми им приходится работать, ограничен спецификой жизненного контекста платежеспособного социального слоя, разделяющего ценности определенной культуры (в которой, например, нормально и правильно со своими проблемами идти разговаривать к постороннему человеку). Более того, имущественный ценз участвует и в отборе среди самих профессионалов, т.к. психотерапевтическое образование – удовольствие не из дешевых. Таким образом, профессиональное сообщество, формулируя общую платформу убеждений, ценностей и норм поведения и развития человека, транслирует взгляды, характерные для определенного социального слоя, – и маргинализует тех, кто эти взгляды не разделяет. В психологической работе «приведение к норме» также может рассматриваться как форма социального контроля, а психолог в бюджетном учреждении может выступать в качестве «двойного агента».

Специалисты, работающие в бюджетных организациях (образовательных учреждениях, центрах социальной помощи, кризисных центрах и на «телефонах доверия»), имеют дело с более широким спектром проблем, как правило, имеющих очевидную социальную подоплеку: бедность, принадлежность к тому или иному меньшинству, или маргинализованной группе (семьи с одним родителем, многодетные, бездомные, люди с инвалидностью, хронически больные, люди, злоупотребляющие психоактивными веществами и т.д. и т.п.). Здесь оказания собственно «психологической помощи» оказывается очевидно недостаточно, и функция «психолога» размывается и смешивается с функцией социального работника.

Вполне возможно, что в качестве основы для критической психологии и критической социальной работы, адекватной российскому культурному контексту, могут быть использованы культурно-историческая психология Л.С.Выготского и психология субъекта С.Л.Рубинштейна (развитые их учениками и последователями).

Критическая социальная работа может реализоваться в тех случаях, когда она созвучна мировоззрению и ценностям работника и когда работник находит поддерживающее сообщество – единомышленников. В одиночку работать в окружении, не поддерживающем идеи и практики КСР, крайне тяжело. Даже в странах, претендующих на то, что их политический строй представляет собой демократию, социальная работа как профессия достаточно мало способствует социальным изменениям. В государственных организациях работники все чаще оказываются в ситуации, когда им приходится идти на компромисс со своей личной этикой и с ценностями профессии, чтобы сохранить работу. Экономика, ориентированная на высокую интенсивность смены кадров в организациях и на «взаимозаменимость» людей, убеждает нас в том, что все наши проблемы – сугубо личные и решаться должны в частном порядке. Тем, кто работает «внутри системы» необходимо поддерживать контакт с теми, кто «вне» системы, чтобы не быть поглощенными ею.

Ключевым моментом для преодоления «фатализма притесняемых» и «слепоты привилегированных» считается формирование сообществ [Dalton et al., 2007; Moritsugu et al., 2003; Denborough, 2008] – групп, объединенных общей заботой. Однако в нашем культурном контексте слово «сообщество» почти не имеет того смыслового наполнения, которое в других культурах является движущей силой социального действия. Поиск или создание возможностей для существования и работы сообществ в современном российском контексте – непростая, но очень интересная задача.

ЛИТЕРАТУРА

Allan J. 2003a. Practising critical social work.// In Allan J., Pease B., Briskman L. (Eds.) Critical Social Work: an introduction to theories and practices. Allen & Unwin.
Allan J. 2003b. Loss and grief: weaving together the personal and the political.
// In Allan J., Pease B., Briskman L. (Eds.) Critical Social Work: an introduction to theories and practices. Allen & Unwin.
Arulampalam, S., Perera, L., de Mel, S., White, C., & Denborough, D. 2006. Avoiding psychological colonisation: Stories from Sri Lanka – responding to the tsunami //. In Trauma: Narrative responses to traumatic experiences, ed.by D.Denborough, Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia.
Bartky, S. 1975. Toward a phenomenology of feminist consciousness. // Social Theory and Practice, vol.3, no.4, pp.425-39.
Dalton, J.H., Elias, M.J., Wandersman, A. 2007. Community Psychology: Linking individuals and communities. Thomson: Wadsworth.
Davies, B. & Harre, R. 1990. Positioning: The discursive production of selves. Journal for the Theory of Social Behaviour, vol.20, no.1, pp.43-63.
Denborough, D. 1996. Becoming squarehead, becoming gubba. // In Beyond the Prison: Gathering dreams of freedom. Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia. [Электронный рескурс] Перевод на русский язык размещен по адресу http://narrlibrus.wordpress.com/2009/03/07/squarehead/ (дата обращения 01.09.2009)
Denborough, D. 2008. Collective Narrative Practice. Dulwich Centre Publications, Adelaide, Australia.
Etherington, K. 2004. Becoming a Reflexive Researcher: Using our selves in research. Jessica Kingsley Publishers, London and Philadelphia.
Fook, J. 1999. Critical reflectivity in education and practice /. In Transforming Social Work Practice, ed. By B.Pease and J.Fook, Allen & Unwin, Sydney.
Foucault M. 1967. Madness and Civilization: A History of Insanity in the Age of Reason, Tavistock, London.
Foucault M. 1977. Discipline and Punish: The Birth of the Prison. Allen Lane, London.
Foucault M. 1980. Power/Knowledge: Selected Interviews and Other Writings 1972-1977, ed. C.Gordon, Pantheon, New York.
Fox, D., & Prilleltensky, I.1997. Introducing critical psychology: Values, assumptions and the status quo, // in Critical Psychology: An Introduction, eds. D.Fox and I.Prilleltensky, Sage, London.
Freire P. 1972. Pedagogy of the Oppressed. Penguin, Harmondsworth.
Freire P. 2004. Pedagogy of Hope: Reliving the pedagogy of the oppressed. Continuum.
Goffman E. 1961. Asylums: Essays on the social situation of mental patients and other inmates. Penguin, Harmondsworth.
Healy, K. 2000. Social Work Practices: Contemporary perspectives on change. Sage, London.
Horton M. & Freire P. 1990. We Make the Road by Walking: conversations about social change. Temple University Press.
Ife, J. 1997. Rethinking Social Work: Towards critical practice. Longman, Melbourne.
Meares, R. 2002. Intimacy and Alienation: Memory, trauma and personal being. Brunner- Routledge.
Moreau M. 1979. A structural approach to social work practice // Canadian Journal of Social Work Education, vol.5, no.1, pp.78-94.
Moritsugu, J., Wong, F.Y., Grover Duffy, K. 2003. Community Psychology. Pearson, Allyn & Bacon.
Mullaly, R. 1997. Structural Social Work: Ideology, Theory and Practice. 2nd ed., Oxford University Press, Toronto.
Parton, N. & O’Byrne, P. 2000. Constructive Social Work: Towards a New Practice. Macmillan, Houndmills.
Payne, M. 1997. Modern Social Work Theory. 2nf edition, Macmillan, London.
Pease, B. 2003. Rethinking the relationship between the self and society//. In, Allan J., Pease B., Briskman L. (Eds.) Critical Social Work: an introduction to theories and practices. Allen & Unwin.
Pupavac, V. 2002. Pathologizing populations and colonizing minds: international psychosocial programs in Kosovo//. Alternatives, vol.27, no.4, pp.489-511.
Rosenau, P. 1992. Postmodernism and the Social Sciences. Princeton University Press, Princeton.
Shazer de, S. 1985. Keys to Solutions in Brief Therapy. Norton, New York.
Sloan, T. 1997. Theories of personality: Ideology and beyond // In Critical Psychology: An Introduction, eds. D.Fox and I.Prilleltensky, Sage, London.
Szasz T.S. 1961. The Myth of Mental Illness. Hoeber-Rowe, New York.
Szasz T.S. 1963. Law, Liberty and Psychiatry. Macmillan, New York.
Thompson, N. 1998. Promoting Equality: Challenging discrimination and oppression in the human services. Macmillan, London.
Weeks, W. 2003. Women: Developing feminist practices in women’s services //. In Allan J., Pease B., Briskman L. (Eds.) Critical Social Work: an introduction to theories and practices. Allen & Unwin,
White, M. 1988. Saying ‘hullo’ again: The incorporation of the lost relationship in the resolution of grief, Dulwich Centre Newsletter. Spring. [Электронный ресурс] Перевод на русский язык размещен по адресу: http://narrlibrus.wordpress.com/2009/01/25/saying-hullo-again/ (дата обращения: 01.09.2009)
White, M. 2007. Maps of Narrative Practice. Norton, New York.
White M., & Epston D. 1990. Narrative Means to Therapeutic Ends, Norton, New York.

PSYCHOLOGICAL HELP: ON THE SIDE OF SOCIAL REFORMS OR ON THE SIDE OF SOCIAL CONTROL? CONTEMPORANEOUS CRITICAL SOCIAL WORK ABROAD.

D.A. KUTUZOVA

This article presents a brief review of critical social work, the branch of social work that emphasizes the interaction of personal agency of the individual(s) with various social, economic and political factors. There is mentioned the necessity for «critical psychology» that would inform individual and family counselling and group work within critical social work; the main professional skills of a critical social worker are listed, including the need for building reflexive practice to overcome «internalised domination». Special attention is paid to critical approaches to work in the situations of grief and loss

Keywords: critical social work, critical theory, reflexive practice, internalised domination, internalised oppression, postmodernism, power, privilege, agency, grief, loss

В таком случае Тристина Райнер предлагает написать аллегорическую сказку о себе, состоящую из трех частей. В первой части кто-то ранит героя. Во второй части герой как-то компенсирует для себя эту рану, учится чему-то, обретает особые способности. В третьей части происходит какое-то осознавание.

Аллегория нужна для того, чтобы на время отбросить несущественные детали. Лучше всего, если главный герой вашей сказки о себе не будет человеком. Например, работая с этим упражнением, я несколько лет тому назад писала сказку про ящерицу.

У вашего героя должно быть что-то особенное. Например, у ящерицы был удивительно восприимчивый хвост, которым она ощущала поблизости от некоторых других существ нечто совершенно замечательное.
И с этой особенностью приключается беда. Кто-то или что-то ранит героя. Ящерица подходит поближе к крупному существу, рядом с которым ощущает нечто замечательное, а крупное существо берет и наступает ей на хвост. Приходится отрывать себе хвост и убегать.

Дальше герой делает что-то оригинальное, чтобы научиться жить с этой раной. Ящерица прячется в норку, читает там кучу книжек, чтобы хвост, когда отрастет, стал невидимым. Но ящерица без хвоста (ведь невидимого хвоста не видно!) – это нонсенс, жалкое зрелище. Поэтому ящерица где-то у себя в кладовке находит черепаший панцирь и натягивает его на себя. И дальше прячется в высокой траве, чтобы не видно было, какие у нее лапы, и оттуда общается с разными существами, которые считают ее странноватой черепахой.

То, что герой делал, чтобы научиться жить с этой раной, приводит его к кризису. Наступает осознавание, и при этом герой находит какое-то сокровище. В черепашьем панцире фиг повернешь голову. То есть, чтобы посмотреть, что происходит с хвостом, приходится устраивать странные пляски с верчением всем телом на месте. А невидимый хвост, кстати, с гораздо большей вероятностью будет кем-нибудь оторван случайно. Поэтому надо кому-нибудь рассказать про хвост, чтобы этот кто-то мог, если что, прикрыть тылы. И вообще, может быть, рискнуть и снять этот панцирь нафиг? В нем было безопасно, но страшно неудобно обниматься – не чувствуешь тепла.

(После того, как я написала эту сказку, я позвонила одному человеку и мы организовали время и пространство для важного разговора – одного из важнейших и прекраснейших разговоров в моей жизни. Похоже, что без истории про невидимый особо чувствительный хвост это не получилось бы. Два дня после этого разговора мне, при том, что было исключительно хорошо на душе, хотелось забиться спиной в угол и обнять при этом подушку – ящеричное пузико отвыкло без панциря )

Если не получается дописать сказку до конца, потому что непонятно, какое же сокровище было найдено, Райнер рекомендует остановиться, отложить сказку в сторону и написать список «ран Земли» – мировых проблем, которые вас беспокоят. Это могут быть войны, загрязнение окружающей среды, насилие, несправедливость, коррупция (ненужное вычеркнуть, недостающее вписать). Взгляните на получившийся список. Какие мировые проблемы глубже всего затрагивают вас, вызывают у вас наиболее сильные чувства?
Можно ли вообразить себе, придумать какой-то мостик между изначальной раной героя вашей сказки – и исцелением «ран Земли»? Возможно, ответ на этот вопрос укажет вам направление развития, путь, движение по которому только-только начинается.

Существует очень много способов написать сказку о себе. Но я сегодня хочу рассказать о том, что предлагает делать Тристина Райнер в книге «Ваша жизнь как история». Эта книга посвящена работе с автобиографией, и написание сказки – всего лишь одно из упражнений, помогающих, в частности, в работе с незавершенными сюжетами. То есть, когда вы в потоке событий и не знаете, о чем это все вообще и куда оно вас может вывести, можно написать сказку. На то, чтобы рассказать об этом, мне понадобится два поста. В этом – драматическая структура сюжета, а собственно про сказку – в следующем.

Драматическая структура сюжета истории, по Райнер, состоит из девяти частей.

Это не три элемента «завязка-кульминация-развязка», как в учебнике литературы для шестого класса, как мне сейчас помнится, и не 31 элемент «морфологии русской народной сказки» по В.Я.Проппу. Три – слишком мало, тридцать один – слишком много, а девять элементов – это как раз (это верхняя граница объема кратковременной памяти человека). (Впрочем, это тоже всего лишь один из возможных вариантов представления драматической структуры сюжета, а вовсе не единственно правильный.)

В любой истории с хорошо выстроенным сюжетом присутствуют все девять перечисленных элементов, в более-менее подробно прописанном или подразумеваемом виде, – и при этом неважно, какого объема эта история. Давайте возьмем и рассмотрим в качестве примера самую популярную историю с сайта http://www.givesmehope.com – там люди делятся историями, которые дают им надежду. Длина каждой истории не должна превышать 300 знаков (в переводе получилось 370 с пробелами).

«Один мальчик умирал от рака, и ему нужна была очень дорогая операция на мозге. Но у его родственников совсем не было таких денег. Тогда его восьмилетняя сестра взяла свою свинью-копилку и пошла с ней в аптеку, чтобы купить «чудо». И чудо произошло! Плачущую девочку увидел как раз тот человек, который в силах был помочь: нейрохирург. Он прооперировал мальчика бесплатно».

1) Любая история, которую хочется рассказать, начинается с того, что в жизни главного героя (иногда – в жизни большинства персонажей, а не только главного героя) происходит нечто, в результате чего прежняя жизнь становится невозможной. В «Поэтике» Аристотеля такое событие называется «перипетией», а Тристина Райнер обозначает его как «инициирующий инцидент».

Девочка узнает, что ее брат умирает и спасти его может дорогая операция.

2) Герою, как правило, хочется поначалу «вернуть все как было», но это оказывается невозможным. Тогда у героя возникает иное желание, иная цель. Этот элемент сюжета Райнер называет «формулированием желания».

Об этом не говорится в истории прямым текстом, но девочка, очевидно, хочет сделать все возможное, чтобы спасти брата.

3) Если бы герою удавалось сразу реализовать свое желание, то интересной истории не получилось бы. На пути к своей цели герой сталкивается с препятствиями и противниками. Противник – это кто угодно, чьи желания противоречат желанию героя (более широкие социальные силы, другие люди, часто – близкие и любимые, иногда – иные аспекты самого человека). Препятствия и противники могут быть внешними или внутренними (привычки, убеждения и пр.) В какой-то момент в истории столкновение с препятствием происходит впервые. Этот элемент сюжета называется «встреча с противником/препятствием».

Внешнее препятствие – это то, что у семьи совсем нет таких денег. Внутреннее препятствие (подразумеваемое) – это, например, поверить в то, что раз тебе восемь лет, ты ничего не можешь сделать. Противниками могут быть все те, кто говорит, что нет вообще никакой надежды и что девочка ничем не сможет помочь.

4) На протяжении истории желание героя развивается, оно не остается таким же, каким предстало герою в самом начале. То, что вначале было смутным, проясняется, обретает более четкие очертания. Этот элемент сюжета может быть не «точкой», а «отрезком» повествования, и Райнер называет его «развитие желания героя».

(Тоже подразумеваемый эпизод истории.) Девочка принимает решение сделать то, что от нее зависит, – использовать для помощи брату свои сбережения, хранящиеся в свинье-копилке. Она более или менее осознанно обдумывает, где вероятнее всего купить подходящее чудо.

5) Далее происходит серия «промежуточных поворотных событий», в ходе каждого из которых герой преодолевает те или иные препятствия (а иногда они одолевают его), узнавая о себе и мире что-то новое, развивая свои умения. После каждого поворотного события интенсивность и направленность желания героя несколько меняются. Их изложение обычно занимает большую часть истории, и все это время читатель находится в «подвешенном» состоянии, так и не зная, удастся ли герою реализовать свое желание.

Девочка несет свинью-копилку в аптеку. Может быть, она настроена достаточно решительно и пока не плачет, а плакать начинает тогда, когда аптекарь объясняет ей, что такое чудо за такие деньги не купишь. А может быть, она даже не заговаривает с аптекарем, а плачет уже сразу, не веря, что у нее что-то может получиться.

6) И, наконец, мы подходим к «концу середины» истории, или к «началу конца». Происходит нечто, что Райнер называет «направляющим», или «предваряющим (кризис)» инцидентом. Это инцидент, после которого динамика сюжета становится значительно более интенсивной, события происходят одно за другим, и все они требуют от персонажей принятия значимых решений.

Один из посетителей аптеки видит плачущую девочку и, очевидно, узнает у нее (либо спрашивает сам, либо слышит, как ее спрашивает кто-то другой) о том, что происходит.

7) Кризис – это ситуация, когда разброс возможных поступков, доступный герою, резко сокращается. Как будто прежде широкая река впадает в ущелье и лодочку героя с непреодолимой силой влечет к развязке. Бежать ему некуда, и перед ним маячит серьезный моральный выбор. И что бы он ни решил, он обязательно что-то потеряет.

Посетитель аптеки оказывается перед моральным выбором: он должен принять решение, станет ли он помогать девочке (возьмется ли он за лечение ее брата), или предпочтет скрыть то, что он потенциально способен это сделать. Если он сказал девочке, что он нейрохирург, но пока еще не сказал, чем и как может помочь, девочка тоже находится в точке сюжета, именуемой кризисом: события несутся к развязке, она может только ждать и просить за брата.

Если кризис – это стремнина в ущелье, то развязка – это водопад. Решение воплощается в поступке, и последствия этого непредсказуемы. Тристина Райнер пишет, что в момент развязки что-то прекращает существовать, чтобы могло начать существовать что-то другое.

Нейрохирург решает прооперировать мальчика бесплатно и берется за это. Возможно, он идет вместе с девочкой к ней домой и разговаривает с родителями, возможно, берет медицинскую карту мальчика, чтобы удостовериться, что опухоль операбельна. Возможно, он не идет вместе с девочкой к ней домой, а дает ей свою визитку и говорит, что она обязательно должна убедить родителей позвонить по указанному номеру. Он теряет свою анонимность и невовлеченность, подписываясь на серьезную работу.

9) Последний элемент сюжета – это разрешение. Не в смысле «позволения», а в смысле определенного осознавания, к которому приходит герой. Иногда оно формулируется в словах, а иногда выражается в описании состояния природы, созвучного состоянию героя. Разрешение совпадает с «моралью» истории, с обозначением того, «о чем она».

Девочка уже не плачет и бежит домой, чтобы сообщить, что чудо будет. У родителей оживают глаза. Все с нетерпением ждут, когда мальчик придет в себя после операции, и слушают, как доктор объясняет им значения тех или иных анализов и показателей. Посторонние люди узнают об этих событиях и вдохновляются.

Эта история из 370 букв – яркий пример хорошо выстроенного сюжета. Он прописан автором не полностью, и читатель «вчитывает» в него много подразумеваемого, опираясь на уже знакомые истории – как художественные, так и из личного опыта. Наверняка, читая мой разбор сюжета, вы думали: «А мне кажется, это могло быть не так, а вот так», – и были совершенно правы. Каждый читатель наполняет читаемый текст своими «додумками» (в литературоведении для них есть специальный термин – «инференции»).

Можно, интереса ради, взглянуть на какую-нибудь историю из своей жизни, проанализировав ее с этой точки зрения. При этом проще всего начинать с развязки (она в завершившихся историях наиболее «выпукла»), а потом «отматывать назад», восстанавливая историю трансформации желания героя.
Если вы сейчас пишете истории «о хорошем», не применяйте к ним никаких аналитических инструментов и процедур, это может их убить.

Очень многих интересует то, как работает человеческий мозг. Что конкретно происходит там в моменты тех или иных переживаний, событий? Исследовательские технологии постоянно совершенствуются, и становится возможно получать все более конкретные ответы на этот вопрос. Бодуэн и Циммерман в своей статье размышляют о том, какие выводы для своей практики нарративные терапевты могут сделать из достижений современной нейронауки.

В частности, исследователям мозга удалось показать, что негативным переживаниям в целом уделяется больше внимания, на них человек фокусируется дольше, и они легче запечатлеваются и в памяти и воспроизводятся при припоминании. У этого есть биологический смысл – распознавание угрозы способствует выживанию. Нейронные системы, отвечающие за негативный аффект, обеспечивают быструю реакцию на угрожающий стимул (без обдумывания). В состояниях сильной тревоги и депрессии больше крови в мозге поступает к миндалине, а кровоснабжение лобных долей уменьшается. Человек сначала что-то делает, причем моментально, а только потом осмысляет сделанное и объясняет себе, что произошло. Объяснения поведения, обусловленного негативными аффективными состояниями, складываются в проблемную историю.
При исследовании уникальных эпизодов, утверждают Бодуэн и Циммерман, развиваются слабые, недоминирующие нервные пути. Когда речь идет об интенциональных категориях, и через формирование понятий (по Выготскому) происходит становление и укрепление саморегуляции, развиваются лобные доли; при этом ингибируется восприимчивость нейронов к некоторым нейротрансмиттерам, секретируемые лимбической (эмоциональной) системой.

Особенно важную роль в этом играет создание условий для эмоционально-насыщенного воспроизведения и «заново-переживания» уникальных эпизодов. Довольно часто в литературе по нарративной терапии исследование уникальных эпизодов представляется как нечто не особенно эмоциональное, а, скорее, когнитивное и поведенческое. Однако, пишут авторы, если смотреть сессии работы Майкла Уайта, очевидно, что исследование уникальных эпизодов – очень эмоционально насыщенный процесс. Добавлю от себя, что слово, которое при этом чаще всего произносит Майкл – это «Wow!»

Бодуэн и Циммерман подчеркивают, что бывают такие клиенты, которые могут подробно рассуждать об уникальных эпизодах, но при этом они не переживают никаких сильных позитивных эмоций. Они и проблему переживают и описывают довольно отстраненно, неэмоционально. Подобная отстраненность сама по себе может быть одним из последствий проблемного и травматического опыта. Такие клиенты чувствуют себя «в целом довольно паршиво», но никаких особенных чувств они при этом не переживают и не могут назвать. Если с такими клиентами не работать над преодолением алекситимии (состояния «нет слов для чувств»), не исследовать, как же именно они себя чувствуют в контексте уникальных эпизодов, в каких условиях и почему, терапевтические беседы оказываются менее эффективными. Например, если клиент говорит, что испытал гордость в связи со своим поступком, можно его расспросить о том, в какой момент возникла эта гордость, как она переживалась в теле, на что она была похожа. Может быть, у нее была музыкальная тема, вкус, ритм, ощущение движения, теплота? При этом лучше начинать расспрашивание с конкретно-чувственных деталей обстановки. Где вы при этом находились? У себя в комнате? А как она выглядит? А окно там есть? Чем дальше отстоит по времени событие от настоящего момента, и чем непривычнее была обстановка, тем больше надо задавать таких вопросов, – конечно, ориентируясь на то, комфортно ли клиенту.

После этого можно расспрашивать о самом эмоциональном переживании. Оно возникло сразу интенсивно, или постепенно усиливалось? Важно попросить клиента, если возможно, вернуться в то состояние и описать изнутри, на что оно похоже. «Если это теплота, то какая? Как у нагретого солнцем валуна, к которому прислоняешься? А какого размера валун? Вы сейчас к нему прислоняетесь? Чем это состояние в вашем теле отличается от других? Может быть, вы как-то иначе дышите? Что при этом происходит вашими мышцами – как чувствуют себя руки, плечи, лицо?» (Бодуэн и Циммерман неоднократно упоминают, что подобное осознавание – то же самое, что происходит в ходе практики внимательности.)

Пегги в своей работе с семьями опирается на нарративную практику Уайта и Эпстона, коллаборативную терапию Андерсон и Гулишиана, движение поддержки семей и феминистские идеи. Движение поддержки семей заинтересовано в укреплении отношений между родителями и детьми – в социальном, культурном и историческом контексте. То есть, чтобы ребенок мог развиваться, важно поддерживать семью, а чтобы поддерживать семью, важно укреплять местное сообщество и сообщества по интересам, в которые семья включена. Поддержка семей очень сильно связана со сферой профилактики, а не только терапии. Родители получают поддержку специалистов в том, чтобы осознавать и развивать собственные ресурсы и укреплять связи с сообществом – не только принимая помощь сообщества, но и внося собственный вклад в его благополучие. Формирование сообществ происходит посредством групп взаимной поддержки, общественных организаций и местных игровых групп для детей.

Пегги пишет о двойственности материнского опыта, о гневе-и-нежности, о том, что в современном обществе существует искусственное разделение образа матери на «хорошую мать» и «плохую мать»; в результате этого разделения неоднозначность материнского опыта замалчивается. Требования соответствовать образу «хорошей матери» вызывают у матерей сильную тревогу и чувство несостоятельности. Различные системы воспитания предъявляют к поведению родителей противоречивые требования. Многие психологические концепции, приписывающие матерям ответственность за проблемы детей (в том числе – выросших), усугубляют переживание «материнской вины». С точки зрения Пегги, задача терапевта состоит, в частности, в том, чтобы помочь ослабить это переживание.

Пегги работала в центре помощи семьям, а также как частнопрактикующий семейный терапевт в небольшом местном сообществе в штате Вермонт. Она обращает внимание на особенности работы терапевта в ситуации, когда вчерашний клиент может сегодня снова появиться у вас на пороге, и теперь вы нуждаетесь в его услугах – у вас засорились канализационные трубы, вы вызвали слесаря… а вот и он. С одной стороны, это усиливает этическую ответственность терапевта перед клиентом, а с другой стороны, показывает, что отношения в рамках профессиональных ролей условны, и позволяет использовать имеющиеся ресурсы сообщества и создавать в рамках сообщества новые связи и системы поддержки.

Пегги пишет о том, что поддерживающее расспрашивание об особенностях материнского опыта конкретной женщины укрепляет чувство сопричастности, уверенности в себе, и ведет к новым поступкам, в которых воплощаются лучшие намерения женщины. От этого могут начать «расходиться круги» изменений в семье, в дружеском окружении и в сообществе.

Мне показалось важным, что Пегги пишет про сочетание подходов. Она пишет, что родители живут в реальности бессонных ночей, кормлений, переодеваний, детских болезней, конфликтов и пр., и испытывают очень сильную тревогу и неуверенность. Они сами просят предложить им информацию и ресурсы, а не только задавать терапевтические вопросы. Они благодарны за сочувствующий, поддерживающий, нормализующий их опыт и (иногда) разъясняющий отклик. Неэкспертность терапевта проявляется в том, как именно терапевт дает этот отклик и предлагает ресурсы. Терапевт предлагает варианты как возможности, а не как нечто, чему обязательно необходимо следовать, – и делает это так, чтобы ни в коем случае не усугублять переживание неадекватности и вины у родителя. Пегги пишет, что очень важно расспрашивать родителей о том, что у них срабатывает, а что – нет, и что помогает им действовать в соответствии с лучшими намерениями, оставаться в контакте со своей любовью к ребенку и с ответственностью перед ним – в самых разных обстоятельствах. Размышление и формулирование ответов на эти вопросы способствует развитию родительских навыков.

Аманда работает психиатрической медсестрой в комьюнити-центре здоровья в Элис-Спрингс, в Центральной Австралии, штат Северные Территории.

У родителей, чьему ребенку поставлен диагноз «шизофрения», особый опыт, которому уделяется недостаточно внимания. Они часто испытывают замешательство, раздражение, печаль, скорбь и гнев. Существующее в обществе отношение к психической болезни может приводить к тому, что родители винят себя за то страдание, которое испытывает их ребенок.
Около 75% людей, больных шизофренией, живут вместе с родственниками. В любом случае, и когда человек, больной шизофренией, живет с родителями, и когда он находится в психиатрической клинике или интернате, родители стараются сделать для своего ребенка все возможное.

Когда Аманда начала работать на своей нынешней работе, она познакомилась с несколькими родителями, чьим детям был поставлен диагноз «шизофрения». Родители говорили о том, насколько изолированными от общества они себя чувствуют; некоторых парализует самообвинение и чувство собственной неадекватности; практически всех более или менее часто охватывает переживание безнадежности, беспомощности и бессилия. Приступы тревоги и депрессии только усугубляют все вышеперечисленные состояния.

Аманда и ее коллега предложили родителям возможность организовать группу, и родители отнеслись к этой инициативе с большим энтузиазмом. Группа собиралась каждую среду на два часа на протяжении четырех недель. Родители выбирали, с какой темой они хотят работать на каждой из встреч.

Некоторые из участников группы испытывали скорбь и стыд. Скорбь во многом отражала их любовь к детям, надежды и мечты об их будущем, сострадание по отношению к тому, что выпало детям на долю. Стыд же был связан с могущественными пристыжающими дискурсами, касающимися психической болезни, а также с дискурсами, объявляющими родителей причиной детских бед и страданий.

В начале работы группы родители, говоря о своих детях и шизофрении, использовали интернализующие описания («мой сын – шизофреник»). Аманда и ее коллега сразу стали использовать экстернализацию, чтобы отделить идентичность детей и идентичность родителей от проблемы. Для экстернализации стыда они задавали следующие вопросы: «В чем стыд пытается убедить вас? Как он заставляет вас видеть саму себя (самого себя) и вашего ребенка? Что подпитывает и укрепляет стыд? Чего стыд хочет от вас?» Они предлагают также спрашивать о том, во что может превратиться жизнь, если стыд будет продолжать играть в ней ведущую роль; согласны ли родители с тем, какие у стыда виды на их жизнь; если они не согласны, то почему (и попросить рассказать историю, иллюстрирующую это); что стало бы возможным, если бы хватка стыда ослабла.

С точки зрения нормативных дискурсов, существующих в обществе, люди, больные шизофренией – неудачники и парии. Они не достигают того, чего «обязаны» достигать «нормальные, успешные люди». А раз они – неудачники, значит, и их родители несостоятельны в этой своей роли: дети-то у них «не получились».

Аманда и ее коллега внимательно слушали групповое обсуждение в поисках каких-то исключений из истории о том, что «человек, больной шизофренией, ни на что путное не годен». Родители стали говорить о том, что их дети очень восприимчивы к чужому страданию и готовы оказать помощь тем, кто оказался в одиночестве, страдает и не понимает, как быть дальше. Родители рассказали много историй, иллюстрирующих это. Тем самым стала создаваться и развиваться альтернативная история. Родители признали, что эти ценности и умения, воплощенные в поступках детей, очень важны и для них самих, и это признание всех ободрило и порадовало.

Родителей очень сердило и разочаровывало то, что в обществе в целом и в локальном сообществе было мало возможностей для людей, больных шизофренией. Иногда разочарование было настолько сильным, что родители приходили в отчаяние и заявляли, что готовы «все бросить». В таких случаях Аманда и ее коллега, опираясь на представление об «отсутствующем, но подразумеваемом», расспрашивали о том, что такое это «все», которое родители теперь готовы бросить, и что помогало им не бросать это «все» раньше. Родители говорили об ответственности перед своими детьми и о решимости сделать все возможное, чтобы им помочь. В частности, речь шла о лоббировании изменений в законодательстве и прочих официальных документах, предписывающих формы и методы оказания психиатрической помощи. Родители создали общественную организацию, провели исследование того, какие формы и методы психиатрической помощи лучше всего работают за рубежом, и стали писать обращения к официальным лицам. Из «неудачников» и «парий» они превратились в людей с ценным инсайдерским опытом, защитников прав тех, кто страдает от психических болезней. Различные общественные организации и благотворительные фонды в Элис-Спрингс теперь поддерживают их инициативу. Вера родителей в свою способность на что-то повлиять укрепляется, а это способствует оптимизму и чувству собственной ценности.

Исследование вины (в экстернализующем ключе), дискурсов, способствующих обвинению родителей, привело к тому, что родители осознали, что вина не дает им передышки: они «обязаны» все свое время и силы уделять детям, иначе они «совсем плохие родители», – особенно если делают что-то только для себя или отказываются ругать себя и испытывать угрызения совести. Родители рассказывали о моментах, когда им удавалось противостоять чувству вины и заботиться о себе. Иногда им приходилось принимать тяжелые решения. Аманда и ее коллега расспрашивали родителей, когда и у кого те научились заботе о себе.

Также родители поделились друг с другом знаниями и умениями, позволяющими им справляться и не опускать руки, когда у ребенка обострение болезни или какой-то иной кризис. Им казалось, что эти знания и умения, – это нечто само собой разумеющееся. Однако когда Аманда зачитала им общий список упомянутых ими знаний и умений, они смогли взглянуть на них по-другому. Они решили, что полезно было бы подготовить буклет с подробным описанием этих знаний и умений и сделать его доступным другим родителям, особенно тем, чьим детям только недавно поставлен диагноз «шизофрения». Они составили коллективный документ «Что помогает нам справляться в трудные времена» (в статье он приводится полностью), а также более объемный буклет с историями родителей: чему они научились за годы присутствия шизофрении в их семье; что оказалось для них наиболее полезным. Работа над этим буклетом была очень значима для родителей; в результате они стали гораздо более уверены в себе и ассертивны во взаимодействии с организациями, обеспечивающими психиатрическую помощь их детям.

Например, можно ответить себе на вопрос: «Какие чувства возникли у меня, когда я перечитывала этот текст? С какими моими мечтами, ожиданиями и желаниями связаны эти чувства?»
Или написать о том, что вы поняли и осознали, когда перечитывали. Что «высветилось» для вас, стало заметнее и ярче, может быть – понятнее?
Или сообразить, какую историю вам это напоминает, и записать эту историю – максимально живо и подробно. В основе такой истории может лежать опыт или вымысел, это не имеет большого значения в данном случае.
Если между написанием первого текста и перечитыванием прошло достаточно много времени, можно написать, чему вы с тех пор научились и что изменилось в вашем понимании.
Вовсе не обязательно писать рефлексивный отклик прозой. Если вдруг вам в голову при перечитывании более ранних записей пришли стихотворные строки – или целое законченное стихотворение, – это тоже вполне может быть рефлексивным откликом.

В каждом конкретном случае вы почувствуете, какой вид рефлексивного отклика лучше. Если вы преимущественно используете один из видов отклика (например, эссе на тему «что в этом было важного и как оно изменилось с тех пор»), можно попробовать что-то другое, для разнообразия. А можно продолжить писать отклик в привычной манере. Здесь нет никаких правил о том, какой вид отклика однозначно лучше, и нет рецептуры, какой отклик якобы лучше подходит к какой ситуации.

Единственное «правило» – что любой рефлексивный отклик лучше, чем его отсутствие.

Вспомните какой-то приятный и важный момент, желательно – длившийся считанные минуты. Чем меньше длительность события, тем интереснее получается. Лучше всего выбрать для этой письменной практики момент, о котором вы никому не рассказывали, потому что это «слишком личное», или «не поймут», или «я вообще как бы не имела права тогда так чувствовать», или «словами не передать». Я бы привела пример из своих записей, но он как раз относится ко всем этим категориям, поэтому не буду

Смысл этой техники – описать событие максимально живо и подробно, как если бы вы писали художественное произведение и приглашали читателя вместе с вами вступить снова в тот момент времени и заново прожить его.

Попробуйте начать с кинематографического приема «камера наезжает на объект». Где это происходило? Какой был самый заметный элемент обстановки? Если в воспоминании фигурируют другие люди, как они появляются и/или какое место занимают на этом фоне?

Чередуйте описание того, что видит глаз, слышит ухо, воспринимает кожа, чует нос, чувствуют под ногами ступни, к чему прикасаются пальцы – с описанием того, что при этом думает и переживает главный герой (Вы), какие ассоциации приходят ему (или ей, соответственно) в голову, какие возникают желания, мечты и фантазии. Используйте метафоры и сравнения. На что было похоже то или иное впечатление?

На все про все – минут двадцать. Лучше всего – вечером, перед сном, специально закончив пораньше свои дела и выделив на это специальное время (если ваши домашние дадут вам возможность писать для себя и никому не показывать). Если не вечером – то в любое время, когда вы можете спокойно сесть и уйти с головой в воспоминание.

Практика показывает, что если так описывать хорошие воспоминания ежедневно в течение двух недель, жизнь меняется чудесным образом Если делать это реже, жизнь тоже меняется чудесным образом, но не так быстро
]]> http://dariakutuzova.wordpress.com/2011/11/08/%d0%b4%d0%b5%d1%81%d0%ba%d1%80%d0%b8%d0%bf%d1%82%d0%b8%d0%b2%d0%bd%d0%be%d0%b5-%d0%bf%d0%b8%d1%81%d1%8c%d0%bc%d0%be-%d0%be-%d1%85%d0%be%d1%80%d0%be%d1%88%d0%b5%d0%bc/feed/ 0 narrlibrus