Избыток и недостаток с точки зрения модальностей

Также по эпштейновскому алгоритму я попробовала разложить такие измерения как «быть в состоянии избытка — не быть в состоянии избытка» и «быть в состоянии недостатка, дефицита — не быть в состоянии недостатка, дефицита».
Что же получилось:

Избыток

Предмодальность:

находиться в состоянии избытка
не находиться в состоянии избытка

Может находиться в состоянии избытка (или перейти в него) — открытость радости

Не может находиться в состоянии избытка — тоска

Не может не находиться в состоянии избытка — ликование, праздник (если патологизировать, то маниакальное состояние, да?)

Может не находиться в состоянии избытка — терпение

Сверхсильные:

Не может находиться в состоянии избытка, но находится в состоянии избытка — смирение
Не может не находиться в состоянии избытка, но не находится в состоянии избытка — жалость к себе

Недостаток

Предмодальность:

находиться в состоянии недостатка
не находиться в состоянии недостатка

Может находиться в состоянии недостатка — открытость боли

Не может находиться в состоянии недостатка — нетерпение

Не может не находиться в состоянии недостатка — депрессия

(это сильнее и интенсивнее, чем тоска, это болезненное состояние)

Может не находиться в состоянии недостатка — жизнерадостность, понимаемая как resiliency

Сверхсильные:
Не может находиться в состоянии недостатка, но находится в состоянии недостатка — сострадание
(У него самого все в порядке, но он может ради другого человека войти в это состояние.)

Не может не находиться в состоянии недостатка, но не находится в состоянии недостатка — благодать

Комментарии (в основном сформулированные в диалоге с Вадимом vinichenko, за что ему большущее спасибо):

Мне хотелось взять и собрать вместе разные понятия, разбросанные в разных местах в нарративном подходе и не связанные явно в единую сеть (некоторые – высвеченные в качестве ключевых, а некоторые – присутствующие всюду невидимо, как воздух). В эту сеточку они улавливаются.

ВВ: — Пока меня еще цепляет, что у нас «тоска» и «депрессия», и вот еще «открытость радости» и «жизнерадостность» оказались в разных модальностях.

ДК: — Они близкие, но это не совсем одно и тоже. Я могу в близких к опыту описаниях на себе и других это различить. Например, меня всегда вдохновляло в тех нарративных практиках, с которыми доводилось общаться живьем, особенно в тех, кто для меня является олицетворением духа этой работы, — что они равно открыты и радости и боли. С одинаковой легкостью человек может засмеяться и заплакать.

ВВ: — Ну да, открытость радости и открытость боли – это разные параметры, хотя, в принципе, они могут совпадать.

ДК: — Открытость радости – это своего рода состояние готовности, а жизнерадостность я здесь понимаю как резилиентность, способность «отстраиваться» от неприятностей, отскакивать, как мячик.

ВВ: — Ну да, жизнерадостность предполагает, что в жизни человека есть стенка, об которую его лупят, как этот мяч… О том, у кого в жизни все хорошо, вряд ли будут говорить, что он «жизнерадостный».

ДК: — Это умение переходить из состояния недостатка в состояние «не недостатка». Человек при этом не вылетает в «избыток», в праздник и ликование. Он просто не проваливается. При этом «может не быть» очень сильно связано с некоторым волевым решением. Возможное – это то, чего еще нет, но что может быть, случайное – то, что уже есть, но его может не быть. На уровне «открытости радости» никакой радости еще нет, но она может быть. А в том, что я обозначила как жизнерадостность, страдание уже есть, но человек может сделать так, чтобы у него его не было. Не можешь изменить обстоятельства – измени отношение к ним.

ДК: — И еще оказалось забавно, что с этой точки зрения очень просто выделились «противопоказания» против занятий нарративным подходом – все, что описывается конструкцией «не мочь». Если человек считает, что нечто не может быть, что нечто никаким образом невозможно познать, что кому-то что-то надо запретить, если он застревает в неспособности, в параличе воли, не может сделать так, чтобы другие могли, или стремится всех построить, если он не может быть в контакте с ценностями, не признает точку зрения другого человека, застревает в тоске и нетерпении – наверное, ему стоит заняться чем-то еще, прежде чем начать заниматься нарративным подходом.

ДК: — Когда я об этом думала, мне показалось, что в этом может быть какой-то новый взгляд на конструирование вопросов, конструирование последовательностей вопросов. Потому что когда человек приходит с проблемой, он довольно часто начинает с рассказа в модусе «не может быть». «Я не могу..», «я не понимаю», «у меня не получается», «они не позволяют мне», и вообще, сплошная «тоска». «Я не могу так больше жить, измените мне что-нибудь прямо сейчас, я уже больше так не могу». Интересно, как можно выстроить вопросы так, чтобы мы в результате оказались в других модусах. «Не могу» — это сильная модальность, «не могу не» — тоже сильная, а «могу» и «могу не» — это слабые модальности. Похоже, что значимая терапевтическая трансформация, не выглядящая со стороны особенно драматической, происходит при работе в слабых модальностях.
Можно квалифицировать высказывание как принадлежащее к какой-то модальности и пытаться понять, куда это нас выводит – на какие возможные вопросы? Может быть, внутри определенной модальности, может быть, через другие. Потому что классический вопрос в ответ на «я не могу» — «почему важно мочь?» Выход на ценности-универсалии. «Важно мочь, чтобы…?» «Чему препятствует эта невозможность?» Может быть вопрос с учетом залога: «Кто вам позволяет или не позволяет мочь? Вы сами или кто-то другой? Дискурсивные предписания?»

ДК: — Когда человек приходит и приносит свою историю, он очень часто описывает и позиционирует себя как неспособного и/или как человека, у которого нет возможностей. Он видит перед собой тупик, потому что раньше он видел перед собой узкий коридор. Полная подвешенность. Именно это состояние зачастую и приводит людей к психотерапевту.

ВВ: — Обратите внимание, как маломодальный язык традиционной психотерапии все это «схлопывает»: человек всегда приходит с «невозможностью». Реже приходят с жалобой «у меня нет контакта с моими ценностями». То есть, когда человек формулирует жалобу в какой-то другой модальности, отличной от невозможности, это уже тоже значимо. Если психотерапевт интерпретирует любую жалобу только как «невозможность» или «неспособность», он рискует проигнорировать какие-то возможно важные направления беседы. Для теоретика-нарратолога этическая модальность может быть другой, но я понимаю, почему для консультанта она может быть полезной, будучи представленной в терминах «контакта с ценностями».

ДК: — Контакт с ценностями важен не только для человека, который приходит на консультацию, но и для самого терапевта. Значительная часть терапевтических бесед в нарративной практике – это беседы о ценностях. Например, на ценности нас выводят приемы из серии «отсутствующее, но подразумеваемое»: «что здесь подвергается угрозе? Что вы боитесь потерять? О чем вы скорбите?» — все это вопросы о ценностях. Когда мы рассматриваем позицию нарративного терапевта, там очень явно присутствуют темы из «отношенческой модальности». Позиция терапевта должна быть децентрированной и влиятельной, то есть: сам могу мочь и могу делать так, чтобы другие могли, могу сказать им «можно», признавая при этом их точку зрения. Также очень важна партнерская ответственность, о ней все время идет речь: ты не можешь не воспринимать точку зрения другого человека. При этом есть понимание, что все мы несовершенны, и иногда мы не воспринимаем точку зрения другого человека, причем намеренно. Но мы должны осознавать, что это тоже находится в нашем диапазоне, что мы бываем равнодушными, игнорируем чужую точку зрения и давим на людей. Это своего рода эталон, с которым нарративные терапевты сверяются.

Понятия, описанные в рамках этической модальности, помогли мне лучше понять, что лично меня привлекает в этих людях, в нарративном сообществе: именно вот это «могу быть в контакте с ценностями» и «не могу не быть в контакте с ценностями». Я все думала: почему же, почему эта странная компания чем-то напоминает мне рыцарский орден?.. Так вот поэтому

Еще меня привлекает идея про силу и слабость модальностей, и трансформативный потенциал повествования в зависимости от силы модальности. В рамках слабых модальностей («может быть» и «может не быть») мы начинаем выкапывать уникальные эпизоды.

ВВ: — Мягкое?..

ДК: — Да, это как раз самая грань между сущим и возможным: «А бывали ли случаи, когда проблема могла заставить вас чувствовать нечто и поступать определенным образом, но вы смогли не подчиниться ее указаниям?..» Уникальный эпизод из сферы «случайного». Превращаем это в «возможное»: «А что вы оказались способны тогда сделать, чтобы противостоять влиянию проблемы?» И следующий вопрос: «Почему это важно для вас?» — переводим разговор в пласт возможности быть в контакте с ценностями. Клиент начинает себя воспринимать способным и находящимся в контакте с ценностями, потому что это исподволь выстраивается вопросами.

Когда человек приходит, он зачастую начинает свой рассказ с высказываний в сильной отрицательной модальности. Когда его спрашивают о ценностях, жизненных принципах и так далее, разговор переводится в пласт сильной положительной модальности: «Чего ты не можешь не делать?» Это уже другое самоощущение. «Что ты защищаешь, отстаиваешь в своей жизни?» Ситуация такая, что ты чего-то «не можешь», но тебе это больно. Значит, ты чего-то «не можешь не». Этот язык описания дает другую силу переживания. Когда человек понимает, что он чего-то не может не, это дает другую силу переживания.

ВВ: — При этом с ним никто не спорит насчет того, что он не может. Да, действительно, не может, но почему не может не?

ДК: — «Почему так важно мочь это делать?..» Сверхсильные модальности являются, как правило, «ядром» или «узлом» истории, именно самым запоминающимся моментом, это момент трансценденции, когда открывается новый веер возможностей другого уровня. В «Эссе о волшебных историях» Толкиен, говоря о чуде, приводит конец легенды «Черный бык Норроуэйский»:

Семь лет я служила тебе и во имя твое,
Рубаху в крови я носила во имя твое,
Ужель не услышишь ты, не обернешься на слово мое?
— И он услышал и обернулся к ней.

Когда в тексте любой истории появляется сверхсильная модальность, иногда это просто до мурашек по коже. Когда мы называем какую-то историю «трогательной» или «глубоко затрагивающей нас», это, как правило, говорит о присутствии в ней сверхсильных модальностей.

Это открывает совсем другую жизнь. Опять же, если посмотреть в Евангелии на описание ключевых трех дней, там присутствуют все сверхсильные модальности: чудо, долг, вера, мудрость, мужество, предательство, прощение, жестокость… Возможно, именно поэтому эта история и сохранилась так надолго и до сих пор обладает трансформативным потенциалом для многих.

ДК: — Для меня подобный взгляд (с модальностной точки зрения) дает новое понимание того, что такое «хорошая история»: в хорошей истории есть ядро сверхсильной модальности. Запоминается именно это, потому что оно «тяжелое», в смысле «весомое». Мне очень нравится, сколько возни в нарративном подходе идет на уровне слабых модальностей… как будто ничего не происходит, а потом – бабах!

ВВ: — Руднев про нарративы и истории пишет, что основа сюжета любой истории – это переворот по какой-то модальности, например, по эпистемической – переход от незнания к знанию. Или восстановление должного состояния. История тем сильнее, чем больше модальностей в ней «перекидывается». В евангельском сюжете происходит «перекидывание» по всем шести модальностям.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: