«Когда повеет ветер», Дэвид Уайт

Дэвид Уайт

КОГДА ПОВЕЕТ ВЕТЕР

Когда повеет ветер
и будут падать листья,
и твоя смерть
выйдет к тебе навстречу,
шамкая пустым ртом,

тогда тебе придется
просить прощения,
чтобы пойти вперед
с чистой совестью,
а иначе там,
откуда явилась смерть,
никто не захочет видеть тебя.

Они там не то чтобы придирчивые,
просто ты сам не будешь счастлив,
если не последуешь искреннему
совету смерти, не изучишь
мудрую и слегка отчаянную
науку отпускать.
Нет, ты даже не сможешь приблизиться
к этому месту
без понимания,
чего же тебе до сих пор не хватало.

Смерть знает тебя
достаточно хорошо,
она знает, что ты хочешь
нести бремя только сам, один,
она знает, что ты бы предпочел
сотню преисподних одному раю,
где ты не смог бы
прикрыть улыбкой
то, что доныне ты скрывал
и никогда не произносил вслух.

Как раз поэтому первая встреча
со смертью
ввергнет тебя в ужас,
ведь ты поймешь, что ад
так схож с повседневной жизнью,
полускрытой,
никогда не высказанной полностью,
к которой ты вполне мог бы
приспособиться.

«Лебеди на озере Глантрасна», Дэвид Уайт

Сейчас над озером
сияющий
неровный
лет лебедей,
они вылетают из-за горы,
и каждый
рассекает грудью
порывы
влажного закатного ветра.

Они тревожат
поверхность вод
лишь на мгновение,
замедляясь,
и сразу складываются в три
обретающих устойчивость
воплощения
дрейфующей
белизны,
ветер теребит
и приподнимает их перья,
налетая то с той стороны, то с этой,
а шеи их выгибаются
столь знакомой нам
дугой
достигнутого довольного спокойствия,
и глядя
на свои отражения
лебеди инстинктивно понимают,
что прибыли.

Они плывут по широкой кривой
по зимнему озеру,
и холод воды
делает
их отражения
очень четкими,
как изящные изображения
на посеребренном фактурном фоне,
как будто потрепанные,
почти позабытые
герои
возвращаются домой,
чтобы обрести покой
и счастье.

А я стою
на холоде
на берегу озера
и смотрю,
неловкий и зачарованный,
наблюдая
из своей спотыкающейся человечности,
как они едва касаются
тревожащих стихий,
воды и воздуха,
и вместо того
тревожу сам себя
старинными историями
об их скитаниях и возвращениях,
о разлуках и встречах
тех, кто остался верен и жив,
и вспоминаю,
как каждое лето
мы ждем
этого радостного момента, когда
позади лебедей,
в следе рассеченной волны,
по озеру поплывут лебедята.
Но в первую очередь
мы заполняем
их путь
нашей собственной
мифологией изгнания,
историями,
как братья
оказались
заключены
в белое оперение,
и только
помощь сестры
может спасти их.

Нам почему-то необходимо
описывать,
как они летят
над бурным морем,
девять лет в одну сторону,
а потом девять лет в другую,
и все, что случилось потом,
чтобы нам не умереть
от холодного, неподвижного
одиночества,
заключенного в историях,
которые мы приписали им,
и в их возвращении домой,
их страстная
зачарованная любовь
к новым горизонтам —
более не нужная, —
то, как они царят в небе,
как будто подменыши
из волшебной страны,
и когда
они опускаются
на поверхность озера,
эта магия становится реальной,
земной,
их обретенные отражения —
не просто
новая плоскость,
но глубина стихии, которая
держит их на себе.

Граница, на которой они обитают
в воде или в воздухе,
вновь становится
обретенной свободой.

Дар нам — мочь знать
это белое перистое отражение,
осененное благодатью
и совершенно безмолвное
как разговор
между неизменным, оформленным «я»
и отсутствием «я».

«Начни рядом с собой» Дэвид Уайт

Начни
рядом с собой,
не делай
ни второго
шага, ни третьего,
начни с того,
что прямо рядом
с тобой,
с шага,
который
так
не хочется
делать.

Начни
с известной земли,
с бледной земли
у самых твоих
ног,
с того,
как именно ты
можешь
начать разговор.

Задай
свой вопрос,
забудь о чужих
вопросах,
не дай им
задушить
что-то простое.

Чтобы
услышать голос другого,
следуй
за своим голосом,
дождись,
пока этот голос
станет
внутренним ухом сердца,
способным
действительно слушать
другого.

Начни прямо сейчас,
сделай
маленький шаг,
который сможешь
назвать своим,
не пытайся
скопировать чужой подвиг,
будь скромен,
сосредоточься,
начни
рядом с собой,
не спутай вот то, чужое,
со своим.

Начни
рядом с собой,
не делай
ни второго
шага, ни третьего,
начни с того,
что прямо рядом
с тобой,
с шага,
который
так
не хочется
делать.

«Обеты у Гленкольмкилле», Дэвид Уайт

Дэвид Уайт

ОБЕТЫ У ГЛЕНКОЛЬМКИЛЛЕ

Как будто бы
насыщенный зеленый
цвет долины —
это остров,
связанный и удерживаемый
речным потоком
камня,
и когда
под летним дождем
белый известняк
становится черным,
а зелень долины
становится белесой по краям,
вот этот темный
отражающий
скальный отблеск
превращается
в сияющее обрамление,
в котором самый центр долины
обретает
глубокий изумрудный цвет.

Это единственное
известное мне место,
звучащее одновременно
лугами и пустыней,
вбирающее в себя сушь
и зимнюю слякоть;
пористая почва
прощает все стихии:
белое и черное,
влажное и сухое,
богатое и бесплодное, —
она как супружество людей,
где одна рука
поднимается в доброжелательном приветствии,
а другая непроизвольно сжимается
на рукояти спрятанного ножа,
чтобы суметь защититься от чуждого.

Как будто бы кто-то сказал тебе:
на этой земле
ты познаешь
то же гостеприимство
и изгнание,
что и в тех обетах,
которые ты даешь
другому человеку,
ты пообещаешь себя,
и унизишь себя,
и снова найдешь себя
в соитии противоположностей,
ты будешь пасти себя
на живой зелени
и на голой скале,
ты найдешь
утешение в странности
и молитву
в одиночестве,
ты будешь горд,
свиреп и
даже одержим
в своем незнании,
и ты будешь двигаться вперед
в любое время
своей жизни
и своей смерти
пока
твое одиночество
не станет равным
испытаниям,
которые ты назначил
сам себе.

И тогда эта земля
снова станет
той землей,
которую ты вообразил себе,
увидев ее впервые,
и эти брачные обеты
могут стать
снова и снова
местом, где
ты можешь жить,
как сама эта
грубая и нежная
земля
в каменной чаше
горизонта,
обнимающая тебя,
и всегда — необъятная для тебя,
странно прекрасная
на расстоянии.

«Жить вместе» Дэвид Уайт

Дэвид Уайт

ЖИТЬ ВМЕСТЕ

Мы как дети в мастерской у скрипичных дел мастера,
нам еще не разрешают трогать ни колки, ни редкое дерево,
нам выдали метлы, чтобы мы убирали в самых дальних углах комнаты,
подбирали опилки, подтирали пролитый клей
и с осторожностью смотрели, как нежные изгибы
проявляются под руками подмастерьев. Сам мастер
появляется редко, но всякий раз тогда мы видим
сосредоточенную легкость, столь отличную
от своевольного накопления опыта, которого мы привыкли ждать.
Он снимает лишнее, в его движениях — непосредственное прочувствование ценности
тех стихий и элементов, которые мы когда-нибудь, неизбежно, обнаружим в своих руках.
Он сейчас так четко предстает перед нашим взором, его уверенная спина
поймана в лучи света из бледных окон под самой крышей,
и мы замечаем, как легкое дрожание его рук исчезает,
стоит только ему коснуться дерева.

В этом свете мы тоскуем по зрелости, видим ее не как нечто застывшее,
но как форму любви. Мы хотим обрести покой и уверенность возраста,
чтобы пространство между нашим собственным я и вещами в мире
было определено с почтением, мы хотим жить в возможности, что
все дозреет само собой, если оставить его в покое,
хотим, чтобы все страстные превращения одного в другое
образовывались только в невинных встречах, подобно тому, как смола
как мы видим, пропитывает древесину за её — только ей известное — время.
Мы чувствуем нутром, как природа нашего устройства развивается, становится
в резонансе друг с другом, в соответствии с фактурой бытия каждого из нас.
Не заставлять ничего, не желать ничего, пока оно не дозреет само в наших ожидающих руках.
Но пока что, в комнате, где происходит много всего, мы стоим, как дети,
застенчиво свидетельствуя друг друга, и видим сами себя, снова и снова
с радостью влюбляющихся в свое будущее.

«Правда», Дэвид Уайт

Джоэл, благослови тебя Бог, ты был
безумен, точно Мартовский Заяц,
но в ту тяжелую зиму, когда
я встретил тебя, ты внес
весенний аромат тонкого понимания.

Я думаю о том, как всякий раз
твои речи были длиннее,
чем их названия,
они были ученичеством у судьбы, диалогами
с предназначением,
всегда убегавшими на два шага вперед
от простого объяснения.
На сцене или за столом,
страстно развивая тему,
ты делал ее очень личной,
превращал ее во что-то,
что мы забыли
или чему уделили недостаточно внимания,
во что-то, чего мы могли бы коснуться снова,
если бы кишка у нас не была тонка, —
прозрением или оскорблением,
ты заставлял нас
сдвинуться с места,
ты доверял дружбе
именно потому
что относился к ней без пиетета, ты знал,
что та же крепкая нескладность,
которая может разорвать связь,
может и усилить ее, углубить,
создать заново, и превратить в прочные узы
для тех, кто способен ее почувствовать.

Джоэл, я думаю, что больше
всего на свете я люблю хорошую беседу,
и я буду
скучать по тебе,
мир, в котором ты работал,
не был способен тебя приручить,
ты стоял на границе, которую
мы так хотели забрать себе.
И сейчас, когда я думаю о тебе,
я вижу, как ты стоишь там сейчас,
отказываясь поддаться,
шутишь, но не сгибаешься,
заставляя Бога понять,
как именно он нас предал.

Мы принимали это в тебе,
потому что ты всегда доверял
этой опасной грани в разговоре,
диким заявлениям, этой
«а катись оно все к черту» природе существования.
Тебе было плевать, как раз потому что
тебе было вовсе не наплевать.

Твоя страстность была большой честью для нас.
Ты был как Уолт Уитмен нашего мира
и я салютую тебе, благодаря тебя
в стиле, необходимом в твоей вере.
Я представляю тебя, как будто
ты стоишь за моим плечом,
заглядывая в то, что я пишу,
чтобы подвести итог, сказать последнюю
фразу перед уходом.
Какую-то безумную,
дикую,
вольную
правду.

«Вечер танцев в Уотерфорд-сити», Дэвид Уайт

ВЕЧЕР ТАНЦЕВ В УОТЕРФОРД-СИТИ
(из сборника «Всё ожидает тебя»)

Когда тебе приснился этот сон
на больничной кровати, когда

мы впервые чуть не потеряли тебя,
тебе приснилось, что ты стоишь

у двери со своим дядей Джоном,
в танцевальном зале полно людей,

тех, кто был знаком с тобой,
когда тебе было шестнадцать,

и чудилось, что твоя юность
снова вернулась к тебе, как прилив,

как большой любящий круг
идеального признания.

«Ну что, Мэй, как дела,
ты вернулась повидать нас?»

И все смеялись, и ты
повернулась к дяде Джону,

и спросила его: «А что
за этой дверью?» И он

развернулся, сам
взглянул на эту дверь и сказал:

«Мэй, на самом деле ты туда
пока еще не хочешь». Но во сне

ты знала, что хочешь
войти туда, и когда

ты потянула обеими руками
за ручку двери, ты почувствовала

что дядя Джон положил
ладони тебе на спину,

развернул тебя и толкнул —
так решительно, что ты проснулась.

И увидела, что мы все
стоим вокруг твоей постели,

радуясь твоему возвращению,
и как раз тогда

тебе начало становиться лучше,
так что, спасибо Джону,

у нас было еще три года с тобой,
и спасибо всем тем, кто тогда

собрался во сне, чтобы встретить тебя,
теперь мы знаем, что там, куда ты ушла,

ты не одна, о тебе заботятся,
и что где-то там, в глубине

темного колодца нашей смерти
есть другая дверь в гостеприимство,

новая встреча, указание,
что старые предчувствия верны —

что за нами присматривают, и что
время ухода не полностью в наших руках,

а во всех вместе руках, к которым
мы когда-либо прикасались,

и что первое, что видишь после смерти —
возможно, большое сборище, как вот этот

вечер танцев в Уотерфорд-сити,
когда тебе было шестнадцать,

волна знакомых лиц, счастливых
видеть нас снова и приветствовать нас,

наше старое тело и молодое тело,
в одном теле,

приветствие, встреча, частично осознавая,
а частично и нет, уход и возвращение,

руки, которые
выталкивают тебя обратно в наш мир, или

в этот раз открывают тебе дверь
в новый свет,

смех, приветствия, радость
вечеринка с сюрпризом,

реальность мечты под слоем
первого сна.