Терапия внутренних семейных систем (IFS) и отклик на насилие

Продолжаю урывками слушать саммит про сострадание в психотерапии. Сегодня слушала лекцию Ричарда “Дика” Шварца, основоположника терапии внутренних семейных систем (IFS). Кратко расскажу об этой модели, если кто с ней еще не сталкивался (по книжкам, т.к. я не обучалась IFS, так что те, кто обучался, пусть меня поправят, если я что-то поняла неверно).

***

В некоторых психологических и психотерапевтических подходах считается, что наша личность не монолитна, а полифонична (многоголосна). 

Обычно, когда мы осознаем у себя наличие каких-то частей, мы относимся к ним оценочно: какие-то нам нравятся, а какие-то не нравятся, с какими-то “хорошими» мы идентифицируемся, а от каких-то “плохих” пытаемся избавиться. 

Но на самом деле они все могут жить дружно, если ими будет руководить мудрая зрелая Самость, которая для них всех создает пространство, может каждую выслушать, признать, исцелить, утешить и снять с нее бремя страдания или чрезмерной утомительной ответственности. 

В терапии внутренних семейных систем выделяются три основных типа “частей”: Защитники (при этом некоторые из них Менеджеры, а некоторые Пожарники), а также Изгнанники. 

Изгнанники появляются тогда, когда ребенок в какой-то ситуации испытывает чувства или желания, с которыми не может справиться и которые осуждаются и считаются неприемлемыми, и рядом нет взрослого, который бы его защитил и помог ему. Тогда часть, испытывающая эти чувства или желания, отправляется “в изгнание”. Она не должна оказываться “в фокусе” и “командовать парадом”. В терапии IFS принято использовать метафору “Сиденья Сознания” (кто сидит на этом сиденье, тот и правит). 

Обычно у людей на Сиденье Сознания находится тот или иной Защитник. Эти части появились, чтобы защищать уязвимых Изгнанников от нападок извне, а также для того, чтобы Изгнанники не прорывались в центр и не затопляли своими чувствами всю систему. Каждая часть-защитник умеет что-то одно (или комплекс схожих действий), не воспринимает систему в целом и не учитывает последствия своих действий. 

Мы обращаем внимание на Защитников, когда то, что они делают, чтобы нас защитить, также создает для нас неприятные последствия. Например, у многих людей есть часть, которую можно назвать “Ребенок, который пострадал”. Эта часть нуждается в том, чтобы для нее создали оптимальную среду, утешили, дали выздороветь и восстановиться. Если при этом возникают условия, что болеющий ребенок подвергается каким-то нападкам, другая детская часть может встать на защиту, чтобы, например, отпугнуть тех, кто продолжает давить и приставать; например, ругается, говорит грубые слова, кричит и кидается грязью. Что умеет в рамках своих детских сил, то и делает. А теперь представьте, что в состояние “пострадавшего ребенка” попадает загнанная молодая мама, у которой мелкие дети, с которыми еще невозможно договориться, чтобы они оставили маму в покое, и окружающие взрослые (если они есть), не занимают позицию “я помогу создать оптимальную среду, чтобы ты восстановилась”. Неудивительно, что Сиденье Сознания занимает Защитник, Орущий и Кидающийся Грязью. Но при этом такое поведение расходится с ценностями хорошего родительства, которым хотела бы следовать женщина, и это активирует внутреннюю Осуждающую часть. 

“Зацепки” (trailheads) — это ситуации, активирующие в нас разные части. Это ситуации из разряда “ну сколько же можно наступать на одни и те же грабли”. Муж вечером пришел с работы, сел за комп, жена, хронически не выспавшаяся и умотанная к вечеру, наорала на детей и некоторых побила. Ужасно себя чувствует, хочет над собой что-нибудь учинить, чувствует слабость и беспомощность от того, что в который раз зареклась так себя вести, и вот опять. 

***

Помимо “частей”, у нас есть еще Самость (Self): зрелое, любознательное, сострадательное пространство, способное исцелять.

Самость — это как раз то, что способно к подлинному сочувствию, как другим людям, так и разным внутренним частям (т.е. когда речь заходит о сочувствии себе, естественным образом возникает вопрос, кто во внутреннем пространстве кому сочувствует). 

Что нам известно о Самости?

  1. Самость способна испытывать близость, чувствовать сопричастность с другими людьми,  быть в контакте с людьми гармоничным и поддерживающим образом, быть включенной в сообщество; Самость хочет быть в отношениях, в том числе со всеми «частями» 
  2. Самость любознательная, открытая и принимающая по отношению к другим людям, искренне интересуется ими и не осуждает; она также хочет понять и каждую «часть», ее сильные стороны и добрые намерения.  
  3. Самость проживает любовь и сочувствие в ответ на боль; она создает и держит безопасное пространство, утешает и присутствует. «Части» способны чувствовать сострадание Самости, и от этого они чувствуют себя в безопасности, чувствуют, что их питают заботой. 
  4. Самость спокойная, устойчивая, центрированная и укорененная. Она может со-присутствовать с «частью», переживающей крайне интенсивные эмоции. 

Самость отважная, мужественная, мудрая и творческая. Она никого не презирает. Она сбалансированная, справедливая и в большинстве случаев понимает, как правильно действовать. В идеале, Самость — это мудрый правитель, принимающий решения. Она работает в команде со здоровыми и исцеляющимися «частями». У «частей» самих по себе есть масса сильных сторон и талантов, чего им не хватает — это целостного видения. Это есть у Самости. Самость — как дирижер в оркестре. Это здоровая психика.  

Когда мы смотрим на какое-то явление, и испытываем по отношению к нему что-то, кроме теплого заинтересованного принятия и любопытства, значит, на Сиденье Сознания не Самость, а какая-то из частей. Имеет смысл признать ее и попросить ее отсесть в сторонку, чтобы с ней можно было познакомиться. 

***

4 июня в рассылке Института терапии внутренних семейных систем был опубликован очень важный текст Шварца, касающийся социальной ситуации (в том случае — связанной с произволом полиции по отношению к чернокожим гражданам США). Я его перевела с небольшими сокращениями.

“Сейчас нас атакуют два вируса. Один — это ковид, и это зараза свежая. Другой — это произвол, и он в нашей стране имеет место не первую сотню лет. Сейчас мы видим много инцидентов произвола; но это не значит, что раньше его было меньше. Сейчас появляется возможность запечатлевать происходящее и приглашать других засвидетельствовать. 

У многих из нас-терапевтов были клиенты, которые годами страдали, находясь в абьюзивных отношениях, пока в какой-то момент их Самость, смешавшись с разгневанными частями-защитниками, которые прежде были в изгнании, не прорывалась сквозь стены страха и отрицания и не заявляла: “Хватит!” Такое чувство, что люди, которые сейчас выходят на улицы, достигли этой точки, прежняя привычная внутренняя диспозиция поменялась. Я считаю, что, так же, как и для этих клиентов, для тех, кто выходит на улицы, протест — это прорыв к лидерству Самости, смешанной с прежде изгнанными возмущенными частями. Так же, как и для этих клиентов, то, что будет происходить дальше, зависит от этой смеси. Если освобожденные из изгнания части-защитники могут обеспечить систему энергией, приверженностью идеалам и ценностям, упорством, страстностью, если они могут доверить Самости управление всей внутренней системой, то тогда, хотя это и потребует многих лет постоянной, упорной работы, я верю, что мы сможем жить в стране, в основе руководства которой будут спокойствие, открытость и сострадание, в стране, освобожденной от бремени страданий и раскола. 

Мы, терапевты, работающие в модели внутренних семейных систем, можем что-то сделать для того, чтобы у этого кризиса был возможен положительный исход. Мы знаем, что Самость заразительна, и что когда мы договариваемся со своими частями-защитниками, чтобы они предоставили пространство, у нас есть мужество вовлекаться: быть свидетелями страдания, вызванного бременем трансгенерационной травмы, и действовать устойчиво и сострадательно, чтобы противодействовать тому, что это страдание вызывает. Нам нужна критическая масса коллективной Самости, устойчивой, открытой и сострадательной. 

Мой внутренний процесс во всем этом, я думаю, очень похож на то, что происходит у многих из вас. У меня есть разные части, которые не давали мне занимать активную позицию. “А вдруг ты скажешь что-то не то?” “Ты уже занят по самое не могу, ты не справишься, если возьмешь на себя еще какую-то ответственность”. “Сейчас не время, дождись подходящего момента”. Я, как и многие другие, тоже сильно затронут происходящим, многие мои части активировались и я работаю с ними, уделяю им сочувствующее любознательное внимание, силы и время. 

Чем больше людей будут в каждый момент времени действовать под руководством Самости, тем больше будет мудрых и сострадательных поступков, внутренней цельности и решимости. 

Люди рядом с нами устали от притеснения, устали от жизни в страхе. Устали от бессердечия и несправедливости. Устали от возвращения старых форм насилия, от перепроживания коллективной травмы. Сейчас самое время обратиться к тому, что активируется в нас в ответ на происходящее, прислушаться к этому с сострадательным вниманием и исцелить страдающие части. Помогайте в этом друг другу, создавайте ресурсы для сообществ. Среди нас много талантливых и энергичных лидеров, действующих под руководством Самости”. 

«Чувство себя», опыт множественной травмы и свидетельствование

Продолжая вчерашнюю мысль про «пораженца, который сидит внутри», и опыт множественной травмы.

Одно из самых важных для меня понятий в нарративной терапии и работе с сообществами — это понятие «языка внутренней жизни», или «чувства себя» (sense of Myself). Опираясь на концептуализацию, предложенную Расселом Мирсом (Russell Meares) в его книге «Близость и отчуждение» («Intimacy and Alienation»), Майкл Уайт говорит о практической пользе, которую он почерпнул из представления о «двойном удвоении сознания». Что имеется в виду? Разные виды местоимений первого лица единственного числа в языке отражают существование различных репрезентаций субъектности для человека. Есть «я» — источник действия и точка, в которую сходится восприятие. Единственное, что мы о нем можем сказать — что оно есть, и либо более сильно и свободно, либо менее. Есть «мне, меня, мной» — это взгляд извне, описание на языке черт, и часто этот «мну» — заложник ситуации, объект воздействий. Это образ героя истории, и сколько историй, столько и разных «меня». И есть «себя, собой, себе». Это взгляд изнутри на собственный внутренний мир, переживание его атмосферы как самотождественной. Самоузнавание. Майкл Уайт любил иллюстрировать это разделение на три аспекта фразой повседневного языка, интуитивно понятной: «Простите, я не знаю, что на меня нашло тогда, я был не в себе» («Sorry, I am not sure what happened to me, I was not myself»).

При чем тут «язык внутренней жизни»? Речь о том, что в некоторых состояниях, когда наш ум не занят решением каких-либо задач, а находится в «процессуальном» состоянии — когда мы, допустим, медитируем или гуляем вечером по пляжу, — мы можем, не совершая для этого специального усилия, настроиться и «услышать» или почувствовать ритм и тон своего бытия. Майкл использовал для описания этого состояния слово «reverie» — это и созерцательность, и зачарованность, в каком-то смысле, и самозабвение. Некая внутренняя тишина, сквозь которую что-то начинает быть слышно. Это могут быть какие-то обрывки стихов, уже написанных или еще нет, образы, перетекающие друг в друга, фразы, ощущения. Это может быть похоже на множество маленьких ручейков, сливающихся и расходящихся вновь, или на листья на ветру, или на что-то еще. И вот у людей, у которых не было опыта множественной травмы или они исцелились, настроенность на этот язык внутренней жизни сопровождается ощущением тепла и нежности, спокойствия и силы. А у людей, в жизни которых опыт множественной травмы еще очень силен, при попытке настроиться на этот язык внутренней жизни возникает крайне дискомфортное ощущение холода, дыры с острыми краями и сквозняка.

Мы разговаривали когда-то с Майклом о том, что вот это самое «чувство себя», этот язык внутренней жизни и есть критерий предпочтения, позволяющий нам при встрече с чем-то или с кем-то практически мгновенно понимать, принадлежит ли это что-то или этот кто-то к нашим предпочитаемым историям. Если у человека хороший контакт с «чувством себя», ему легко понять, в чем состоят его предпочитаемые истории, каким он хотел бы быть, что делать, вместе с кем и для кого — и для чего. Хороший контакт с «чувством себя» дает возможность хорошего контакта с другими людьми. Если вследствие множественной травмы контакт с «чувством себя» нарушен, то понять, в чем состоят предпочитаемые истории, сложно, и очень сложно создавать живые, насыщенные отношения с другими людьми.

Опыт множественной травмы и следующие из него негативные заключения о собственной идентичности делают человека невидимым для самого себя, дают ему ощущение никчемности, ненужности, неспособности внести вообще что-либо ценное в жизнь других людей. В пределе это «я всем мешаю жить, без меня им было бы легче» или «я невидим, если я умру — никто не заметит».

Эта концептуализация очень соответствовала терапевтическому опыту Майкла, который показывал, что один из лучших способов работы с людьми, пережившими множественную травму и живущими без хорошего контакта с «чувством себя», — это свидетельствование. Терапевт помогает человеку, с которым ведется работа, рассказать его историю так, чтобы получилось «описание с обеих сторон» — т.е. и признание тяжелых жизненных обстоятельств и нанесенного человеку вреда, и того, что помогает человеку выживать и справляться с пагубными последствиями травмирующих событий и обстоятельств. При этом у этой истории есть свидетели — слушатели, читатели, зрители, — которые позволяют себе быть затронутыми этой историей. Они впускают ее в свой жизненный мир и прислушиваются, какие резонансы она в нем вызывает и к чему призывает. Они берут на себя ответственность за то, чтобы как-то изменить свою жизнь под воздействием этой истории. И они — сами или через терапевта — сообщают человеку, как его история повлияла на них и к чему хорошему привела в их жизни и в жизни их окружения. И вот это подтверждение, что человек видим, его опыт ценен и может влиять на мир, как раз и оказывается целительным.

Не дожидаться похорон

Перед тобою — Марциал,
его сатиры ты читал,
тебе доставил он забаву.
Воздай же честь ему и славу,
покуда жив еще поэт.
В посмертной славе толку нет.

(из переводов Маршака)

Сегодня думаю о том, сколько хороших слов говорят о людях на похоронах и поминках. Нет бы все то же самое — и при жизни сказать. Думаю о старых людях, которые пережили многих своих близких людей и оказались в одиночестве, в иной культуре, чем та, в которой выросли, и старость приносит все больше ограничений. Думаю о том, чтобы успевать сказать хорошее. Сожаление о том, что могла что-то хорошее сделать — и не успела, — одно из самых неприятных чувств для меня.

Продолжающееся осуществление трансформации слушателя

Есть в нарративной практике такой термин — «продолжающееся осуществление трансформации слушателя». Что имеется в виду?

Когда мы слышим историю человека и позволяем ей затронуть нас, возникает резонанс — в фокус нашего внимания оказываются вызваны чем-то перекликающиеся события, переживания, ценности, принципы, мечты и т.п. История другого человека может изменить нас: в результате мы можем начать думать и действовать по-другому. Это — трансформация слушателя. Она может быть разовой и слабой, человек поделает-поделает что-то по-новому, а потом вернется к привычным паттернам. Но трансформация может быть мощной и длительной.

Когда человек рассказывает о чем-то значимом, трепетном, ценном, ему очень важно видеть и знать, что его история как-то повлияла на слушателей/читателей/зрителей. Важно получать какие-то свидетельства этого. Свидетель истории может что-то сказать вслух рассказчику, но звуки эфемерны, они моментально исчезают. Может написать, это более ощутимо. А может предъявить результат того, что, услышав историю, действительно изменил свою жизнь. Например, выучить язык жестов, услышав историю неслышащего человека об исключенности. Это — длящееся осуществление трансформации слушателя, и оно наиболее мощным образом утверждает заявления рассказчика о его предпочитаемой идентичности.

А какие вам еще приходят в голову примеры длящегося осуществления трансформации слушателя, кроме как выучить язык другого человека?

Форма отражающей поверхности — и ее эффект

В нарративном подходе есть выражение «служить отражающей поверхностью для истории/идентичности другого человека». И вот то странное, о чем подумалось мне сегодня: что эта поверхность не плоская, как обычное зеркало, а вогнутая, как рефлектор. То есть она собирает «лучи» истории в пучок и возвращает человеку лучом тепла и поддерживающего свидетельствования. А иногда луч прицельно тонкий и очень горячий, так что в человеке может снова загореться потухший фитиль. Вот такая метафора.

Про метакоммуникационный код для письменного общения

В рубрике «сегодня думаю о» сегодня тема про специальный метакоммуникационный код для письменного общения. С чего бы это и к чему бы: бывают ситуации, когда в длинных письменных асинхронных разговорах о важном с людьми, чей репертуар реагирования нам не очень хорошо известен, нам непонятно, «куда упало» во внутреннем мире человека то, что мы написали. И наша следующая реплика, по идее, зависит от того, в каком состоянии после нашей предыдущей реплики оказался собеседник. Когда нам это неизвестно, коммуникация часто «вырождается», становится поверхностной, формальной, а то и вовсе сходит на нет.

Меня сейчас очень интересует зона соприкосновения и взаимоусиления депрессии и социальной изоляции. Очевидно, что они поддерживают друг друга. Воздействие депрессии иногда переживается как немота, потеря голоса, физическая невозможность артикулировать, невозможность войти в состояние, из которого мы способны отвечать другим людям и обращаться к ним. Стоит некоторое время не поотвечать, как нарастает стена изоляции, и для того, чтобы ее преодолеть, требуется дополнительное усилие, которое из захваченного депрессией пространства невозможно. Это выпадение из коммуникации запускает депрессивные мысли об испорченности собственной идентичности человека, о его негодности.

Мне бы очень хотелось перехитрить депрессию — и, желательно, не только в моей жизни. И вот сейчас я думаю про систему значков, которые могут помочь преодолеть немоту и остаться в важной коммуникации, не выпасть из нее. Как черная точка, нарисованная посередине ладони, — это знак, прорывающий немоту, вызванную домашним насилием.

Когда-то в 2009 году мы делали проект с личными историями. Люди писали о важном, сложном, болезненном иногда, и им очень важно было знать, что их истории читают и что эти истории вызывают у людей отклик, затрагивают их. Но иногда отклик был настолько сильным, что у людей не хватало слов его выразить. И вот для этого мы придумали значок: (*.*) Он значит: «Я здесь был, все прочитал, меня глубоко затронуло, у меня нет слов».

Хочется чего-то аналогичного для ситуаций, когда человек не может сразу содержательно ответить на важное сообщение.

Типа 🌺 — «получил, спасибо»

Мне думается, что есть не более 20 основных метакоммуникационных маркеров, которые имело бы смысл как-то означить.

Мне было бы важно получить от собеседника следующие сигналы, если будет ситуация, в них отраженная (значки условные):

1) ==< «депрессия не дает мне сейчас говорить»
2) /- «сегодня мне очень плохо физически»
3) ??(( — «меня затапливают сомнения и ощущение бессмысленности»
4) {} «мне очень одиноко сейчас»
5) !!@ «в стрессе, закрутился с делами»

6) [[ «устал, ничего не соображаю»

7) ;;;>> «давай сейчас сделаем паузу, мне что-то чересчур; подожди, пожалуйста, моей инициативы в разговоре»
8) ;;;## «давай сейчас сделаем паузу, но ты, пожалуйста, не прекращай меня «вызванивать»»


9) \\// «кое-что из того, что ты написала, попало мне в очень больное место»

10) ((<3)) «я очень тронут и вдохновлен»

11) !!!)) «затянул совершенно потрясающий реал»

12) ##& «позвони, пожалуйста, голосом, как сможешь, жду»

13) [%]/ «депрессия заставляет меня интерпретировать твои слова наихудшим возможным образом»

14) }}={{ «я чувствую какой-то дисбаланс в этой коммуникации, и мне хотелось бы вернуть ее к балансу»

15) [~~~} «brain fog», т.е. «чего-то катастрофически туплю и в голове бульон»

 

 

Вопросы для признания гордости, которая движет человеком

Думаю о том, что движет людьми, когда они продолжают действовать, невзирая на кромешное отчаяние, невыносимую боль и усталость от этого всего. Думаю о том, как выстраивать вопросы, чтобы признать и почтить надежду и чувство долга, в лучшем смысле. Думается еще про гордость, некоторыми движет гордость, а не просто достоинство. У нас так мало в известных мне культурах признания благородной гордости, в отличие от самодовольства, чванства, тщеславия и гордыни, что не так-то и просто придумать вопрос.

Storycatching

«Очень много сейчас внимания уделяется «сторителлингу», рассказыванию историй, которые смогут оказать влияние на других людей. А вот «сторикэтчингу», «ловле историй», способности активно общаться с человеком так, чтобы он почувствовал себя увиденным и услышанным в своей сложности, внимания не уделяет почти никто. О важности и необходимости «сторикэтчинга» пишет Кристина Болдуин в одноименной книге.

Мне кажется очень несправедливым перекладывать всю ответственность за обеспечение условий, чтобы тебя увидели, на самого человека, которому и так плохо. Эту ответственность должны нести — бОльшую ее часть — те, у кого сейчас есть ресурс. Есть ресурс — пойди, отыщи человека, которому важно быть увиденным и услышанным, и как следует увидь и услышь его. Укрепи слабые социальные связи. А потом, когда «в дауне и ауте» окажешься ты, кто-то отыщет тебя и не даст пропасть без вести».

«Быть интересным человеком» и переживание испорченной идентичности

Когда ты «не дотягиваешь до настоящего человека», тебе может быть немного стыдно — или много стыдно, и вообще неловко — рассказывать о своем опыте. Потому что «жаловаться же неприлично, давай о чем-нибудь хорошем?» Надо быть «интересным человеком». Надо «справляться». Потому что если ты не интересный человек и не справляешься, то кому ты такой нужен? Вот этот стандарт изнутри подступает и затыкает рот. И не рассказываешь, и не говоришь, потому что «либо хорошо, либо ничего». Так и начинаешь к себе, пока еще живому, относиться как к покойнику. Очень хочется быть увиденным, услышанным — а когда не проявляешься вовне, тебя никто и не видит. Иногда сил нет, моральных или физических, или и тех, и других, чтобы делать это усилие, выходить к кому-то, куда-то, выставлять себя на обозрение людей, 99,99% которых посторонние и равнодушные — в надежде, что найдется кто-то из этого 0,01% неравнодушных, и увидит.

рассказывает Джилл Фридман

«Двенадцать с лишним лет назад мы с Джином, моим мужем, собирались удочерить нашу Лилечку. Наконец, мы получили из Китая все бумаги, подтверждающие, что мы скоро станем родителями. Нам прислали маленькую, два на два сантиметра, фотографию нашей девочки, ей тогда было около трех месяцев. И как раз в тот день Майкл и Шерил Уайт были в Америке и пересаживались с рейса на рейс в аэропорту Чикаго. Времени между рейсами у них было больше 4 часов, и они спросили нас с Джином, не сможем ли мы приехать в аэропорт, пообщаться.

Мы приехали и первым делом рассказали о наших чудесных новостях. Майкл попросил посмотреть фотографию. Он очень внимательно стал рассматривать ее, а потом поднял взгляд, встретился со мной глазами и улыбнулся — так, что словами не передать. Я взяла у него фотографию, мы стали говорить о чем-то еще, и тут Майкл сказал: «А можно еще раз фотографию Лилечки посмотреть?..» И снова он внимательно-внимательно рассматривал ее, и снова посмотрел мне в глаза и ТАК улыбнулся… мы продолжили разговор, и тут он снова попросил посмотреть фотографию, взглянул мне в глаза и улыбнулся.
Читать «рассказывает Джилл Фридман» далее